Я же смотрела на него прямо. Теперь, зная о его планах, всегда буду настороже.

В коридоре разгорелся нешуточный спор. Эльф настаивал на том, что разговор с Гаем должен происходить в присутствии кураторов и ректора. Демон выдвигал лишь свою кандидатуру. Я же отмалчивалась, потому что всем сердцем желала поговорить с этим человеком наедине.

Наверное, магистр Салмелдир что-то уловил в моем взгляде, потому что поспешно согласился с доводами Сеттара. Оставлять без присмотра меня не собирались, но конвой сократили до минимума. И на том спасибо. К Эммерсу я уже как-то притерпелась.

Оставшееся до встречи время мы провели на широкой террасе, которая упиралась аккурат в полигон, где сейчас шла тренировка младшего курса боевого отделения. Адепты галдели так, что ставить полог тишины не понадобилось, и я, наконец, смогла рассказать обо всех своих выводах и наблюдениях. К моему удивлению, кураторы и без меня пришли к такому же решению и сейчас упорно работали над тем, как заставить попечительский совет дать согласие на повторную проверку учащихся. Однако, Итон заинтересовал и демона, и эльфа.

Ректор встретил нас в коридоре, любезно распахнул дверь и удалился вместе с Салмелдиром. Эммерс ободряюще улыбнулся, чуть сжал мою руку. А я… Я была благодарна ему за поддержку, потому что сейчас мне предстояло выдержать очередной удар судьбы, а в одиночку это всегда труднее.

Гай Снарк смотрел в окно, но стоило перешагнуть порог, как он резко обернулся. Ему всегда удавалось почувствовать меня, как бы тихо я к нему не подкрадывалась. Все тоже открытое лицо, добрые морщинки вокруг глаз и прямой взгляд. Всего полгода я не видела его, а сердце щемило так, словно прошла вечность.

— Отец… — едва слышный шепот оказался моим.

— Дочь моя! — и раскрылись самые надежные, самые родные объятья.

Ну и дура же я была! Разве может один из нас отказаться от другого? Даже смерть не разлучит нас, ибо после нее жива память.

От Гая пахло дорожной пылью, хвоей и немного лошадьми. Но это и понятно, если он всего за ночь и половину дня проделал такой путь. Отстраняться совершенно не хотелось, а еще я боялась заглянуть в его глаза. Он, видимо, и сам нервничал. Потому что скупой на ласки вояка продолжал прижимать меня к себе.

Наконец, отец вздохнул, а я зажмурилась. Смелым быть хорошо, но, поверьте, порой все же ужасно страшно!

— Ангус мне все изложил в письме, — хрипло произнес он. Слова вырывались с отчаянными выдохами и давались ему нелегко.

— Ты знаешь, что я не твоя дочь?

И тогда Гай Снарк вздрогнул, чуть отстранился и впился в меня до боли знакомым, любящим и бесконечно родным взглядом.

— Ты моя дочь, Валери! Моя, слышишь? И пусть к твоему рождению я не имею никакого отношения, но я люблю тебя и всегда любил. И ничто не сможет вытравить твой светлый образ из моего старого больного сердца!

Услышать подобное от сурового солдата, который всю жизнь воспитывал меня в строгости и редко баловал лаской, было неожиданно, но (Малх побери!) до дрожи приятно.

Отец кашлянул, прочищая горло, и едва слышно добавил:

— Я безумно боюсь тебя потерять, Валери. Ты смысл моей жизни! Мой свет! Мое продолжение!

А я улыбнулась, потому что мне не важен был полученный дар и какие-то элементали, о которых впервые услышала только вчера, а вот простые очень важные слова согревали душу, впитывались в кровь и текли по венам живительной субстанцией.

— Ты не потеряешь меня. И, что бы ни случилось в моей жизни, я навсегда останусь Валери, дочерью старого солдата, Гая Снарка!

Глаза отца подозрительно заблестели, а я уже вовсю шмыгала носом, поэтому мы вновь обнялись, чтобы скрыть неловкость, ибо Снарки не плачут.