|
Трубку подняла какая-то женщина: ах, Бо нет дома, он уехал (судя по голосу, она полагала, что Пирс должен это знать — все же знают), а когда вернется, бог весть. «Надеюсь, что скоро». Пирс опять уселся. То и дело вставал, чтобы подбросить дров в маленькую черную печку, или ходил в ванную проверить, течет ли вода, — с приходом ночи резко похолодало, — потом возвращался и садился вновь. Но и так пребывал в непрерывном движении: лигу за лигой шагал по пустыне, в которую забрел; ступал в такт биению своего сердца, не зная, какая дорога выведет отсюда, но в полной уверенности, что шагает он не по ней; Пирс наблюдал, как все вокруг теряет красоту и живость, будто сохнет, оставляя по себе — в насмешку или с печалью — лишь оболочки, с которыми отныне придется иметь дело: вот обувь, одежда, борода, еда; лишний хлам, который нужно отбросить в сторону, чтобы он не мешал Думать.
К вечеру тело отяжелело, словно бронзовое, и в то же время стало туманно-бесплотным (ничего не осталось, кроме горящего глаза и тикающего сердца). Пирсу казалось, что он умирает; если ему не помогут, если он как-нибудь да не встряхнется, тогда к рассвету, верно, уйдет уже слишком далеко и не сможет вернуться. Но кто же теперь поможет ему? Кто поддержит, у кого хватит сил? Кто не отбросит его страхи, но разделит их тяжесть? Он не знал никого. Хотя, может, найдется одна. Ее имя и лицо припомнились Пирсу внезапно: так двусмысленные ответы всплывают из тьмы в Волшебном Черном Шаре. Просидев чуть ли не час, повторяя про себя ее имя, как заклинание, Пирс поднялся на ноги и пошел искать телефонный справочник. Едва набрав номер и услышав гудки, означавшие, что ее телефон зазвонил, Пирс с ужасом осознал, что время — хорошо за полночь; надо бы повесить трубку, но ведь он уже разбудил тот далекий дом, семь бед — один ответ, и прежде, чем он успел набраться трусости и положить трубку, ему ответил тихий голос. Мужской. — Простите, — сказал Пирс. — Прошу прощения, я знаю, уже очень поздно, но могу я поговорить с… — (Пастором? Священницей?) — Могу я поговорить с Реей? Реей Расмуссен? — Вообще-то она спит, — ответил голос. — Это очень срочно? Он колебался лишь одно мгновение; теперь он понял, что срочно. — Да. Очень. Он услышал невнятное бормотание, и что-то упало, трубка, наверное. — Алло? — Да. Здравствуйте. Меня зовут Пирс Моффет. Вы, наверное, меня не помните, но… — М-м, — пробормотала она. — Помню. Кажется. Роузи Мучо. Вы помогали на похоронах ее двоюродного дедушки. Да. Мы разговаривали с вами. Помню. — Да. Честное слово, мне очень стыдно беспокоить вас в такое позднее время. Но мне надо с кем-то поговорить, надо побеседовать. С вами, ну как с профессионалом. — Профессионалом? — Мне правда очень плохо, — сказал Пирс. — Со мной случилось что-то ужасное, и я не пойму что. Молчание; Пирс гадал — ошеломлена ли Рея, удивлена или задумалась. И тут она спросила: — Это связано с вашей подругой и «Пауэрхаусом»? — М-м, да, — ответил Пирс. — Вы думаете, она в беде? Она страдает? — Я… не думаю, — проговорил Пирс. — Не думаю, что страдает. С ней, кажется, все в порядке. А вот со мной… — С вами? — Скажите, — выдавил Пирс, зажмурившись от стыда, — нельзя ли мне заехать к вам? Секундная пауза. — Сейчас? — спросила Рея. — Если можно, — сказал он. — Пожалуй, нет, — ответила она. — Это было бы неудобно. |
