Мы можем это сделать: и Бо, и любой из нас.

Апостол Петр! Он спорил с Симоном Волхвом и сказал ему: Как смеешь ты говорить то, чего Иисус никогда не говорил, утверждать, что ты есть воплощение Совершенной Святой Силы и Света Господня? Симон же ответил: Всякая душа земная такова. Еще спросил его Петр: Как смеешь ты говорить, что эта женщина, Елена, эта эта эта женщина легкого поведения есть теперешнее воплощение святой прекрасной мученицы — Мудрости Господней? И Симон ответил: Потому что все женщины таковы.

Подняв глаза, Бо увидел зеленый указатель, строгими белыми буквами провозглашающий суровый выбор: вверх или вниз, вперед или назад; он затормозил и вышел. Бо находился посередине между Востоком и Западом. Моросило, а впереди, в двух будочках, сидели — на одной стороне мужчина, на другой женщина: они отмечали тех, кто въезжал, и брали плату с тех, кто приехал. Бо припарковал машину в таком месте, где остановка разрешалась только в чрезвычайной ситуации — или если вы были служителем пути.

Он подумал: уже явилось то, что нужно найти и за что нужно бороться. То, без чего новая эра не будет отличаться от старой; может, это всего лишь котенок, которого чуть не утопили, а может, кокон или стручок молочая, который вносят в дом, чтобы открыть в тепле. Не через сто лет, не через год даже, а именно сейчас.

Прямо у него во дворе, дожидается его возвращения. Как он мог об этом не знать? Все образы, все мгновения, когда он мог постигнуть истину, явились ему поочередно, замкнули в памяти цепь столь неопровержимо-ясно, что Бо захотелось смеяться и плакать. Но он не винил себя, что догадался только сейчас; он и не мог знать, пока нынешний миг не родился, вырос, добрался до него и прошептал или прокричал заветное имя прямо в его ухо. Бо надеялся, что не слишком далеко заехал в поисках этой уверенности; что он успеет вернуться вовремя. Ведь даже если у него есть союзники, а у тех еще союзники, о которых он не знает, — и так до самых сфер, в которых он никогда не бывал, — ему все нужно сделать самому, так же как и каждому из них. Так бывает всегда.

Бо развернулся и поехал обратно.

Глава восьмая

Утром Роузи Расмуссен отвезла Пирса домой и, когда Пирс уже хотел улизнуть от нее в свой неприветливый домик, остановила его и заставила обнять себя, прижавшись своей гладкой щекой к его небритой и грубой. Они уже сказали друг другу, что прошедшая ночь, конечно, на самом деле ничего не значит, хотя и жаль, что иначе быть не может; во всяком случае, Роузи так сказала, а Пирс согласился.

Но вечером она все же позвонила.

— Я наконец поговорила с Майком, — сообщила она.

— Да?

— Только что, по телефону.

— А.

— Сказала, что считаю его поступок нечестным. Сказала, что если он сделал это по велению своей религии, тогда его вера — сплошное вранье и сам он лжец. Сказала, что если Сэм из-за них окажется в опасности, тогда я…

Пирс вслушивался в тлеющее молчание. Потом Роузи призналась:

— На самом деле я ничего этого не говорила.

— Нет?

— Нет. Только, ну, спросила, когда смогу ее увидеть. Как передать ей кое-какие вещи. Объяснила, как продлить рецепт. Всякое такое прочее. Что я буду просить нового слушания.

— Да.

— Знаешь, что он сказал? Сказал, что, пока правила не изменятся, он вообще имеет право не позволять нам видеться. Так и сказал. Но тем не менее позволять будет. — Вот черт. Роузи…

— Я с ней поговорила. Немножко.

— Да?

— Буквально одну минуту. И все.

И снова молчание, долгое и безрадостное.