— Возьми их, — сказала она. — Поделим.

— Серьезно?

— Конечно. Кто нашел, того и деньги.

— Пожалуй, умнее ничего не придумать, — сказал Пирс.

— Абсолютно.

Но не только это позаимствовал Пирс у покойного.

В самое первое свое посещение этого дома на столе в кабинетике Крафта Пирс обнаружил объемистую машинопись на желтой бумаге, правленную бледным карандашом, который все еще лежал на подоконнике. Пока Пирс не наткнулся на рукопись, никто и не знал, что перед смертью Крафт работал над последним романом: он уже много лет перед тем ничего не писал.

«Когда-то мир был не таков, каким сделался позднее; у мира была другая история и другое будущее. Даже физические законы, управлявшие им, были иными, нежели те, что нам ведомы теперь».

Так, без названия и предисловий, начинался текст, и далее на сотнях блеклых страниц Крафт раскрывал смысл этой сентенции; оказалось, что Крафтов труд уже содержал в себе книгу Пирса, тогда еще не начатую: Пирсу была объяснена самая суть, и он услышал приказ или дозволение приступить к работе, — но увидел ли он в машинописи отражение собственных мыслей или попросту украл идеи у Крафта, вспомнить Пирс уже не мог. Заглядывая внутрь себя, он убеждался, что мысли эти всегда были с ним.

Несмотря на суеверное нежелание выносить машинопись из дома, Пирс тем не менее согласился с Роузи, что ее нужно забрать, сделать фотокопию и хранить в более безопасном месте. Он уже собрал с полок и ящиков здесь и в кабинете писателя подборку того, что, по его прикидкам, было самым ценным в библиотеке Крафта, и сложил все в прочные коробки — отвезти на хранение в Аркадию. Ведь дом Крафта нужно закрыть на зиму, а книги не следует оставлять мышам, моли и плесени (хотя некоторые из них уже пережили века таких превратностей). Нужно забрать и Крафтово сочинение, одну из страниц которого Пирс внимательно перечитал перед тем, как положить в коробку.

Мудрецы-перипатетики и чудотворцы, призыватели ангелов и златоделы в те годы сновали повсюду, переезжая из столицы в столицу, сталкиваясь друг с другом в университетских общежитиях и городских тавернах, они воздавали хвалу трудам друг друга на общем для них языке, латыни, какой бы странной и смешной ни делал ее национальный акцент для чужого слуха. Как побродяги обмениваются сведениями о том, где сегодня можно получить работу или ночлег, так и они обменивались вестями о дворах, где радостно примут их труды или, по крайности, не будут скандализированы, о князьях, которые могут хотя бы на время дать им приют и защиту.

Таким был Парацельс, сказавший, что Философ должен изучать codex Naturae, Книгу Природы, именно таким, пешим образом, одна страна — одна страница; в эфесе его шпаги жил дух-фамилиар. Таким был и Корнелий Агриппа, безостановочно колесивший по Европе со своим черным псом, преследуемый слухами и подозрениями. Несколько позднее Джордано Бруно учил трем ключам силы — Любви, Памяти и Матезису, — странствуя из Неаполя в Рим, Геную, Женеву, Париж, Лондон. В Лондоне Бруно встретился с Джоном Ди, как раз когда тот собрался странствовать в компании духовидца и ангела; впоследствии Бруно (по пути в Италию и смерть) еще раз встретит Джона Ди в Праге, златом городе, что притягивал их обоих, да и не только их. Ave, frater.

Бродячие ученые и врачи, образованные пилигримы, беглые некроманты, конечно, торили дороги издавна, но теперь они ощутили себя не просто странниками. Их осенила идея (каждого в отдельности или сразу многих, а затем пошла из уст в уста): вместе они составляют — что? Братство; Лигу; Коллегию.