— Ужасно, — сказал Пирс. — Да еще и длинная. Почти тысяча строк.

— Тогда в чем же ценность?

— Так ведь есть люди, которые все это коллекционируют. Все старое и грязное, в смысле, порнографическое.

— А кто ее написал?

— Не знаю. Ни имени, ни даты. По тому, что мы, исследователи, называем внутренними свидетельствами, например, обыгрыванию нескольких строк из Мильтона и по орфографии, я предполагаю, что это восемнадцатый век.

— Написано скорее «за», — сказала она, — чем «против».

— Очень даже «за».

— А я думала, тогда от этого боялись ослепнуть.

— Нет, это пришло позже. Псевдонаука девятнадцатого века. А раньше особо не осуждали и даже не обсуждали. Вот почему это раритет.

Роузи прочла:

— То есть экономишь время и силы, я так понимаю, — сказала она.

— А заодно и деньги.

— Ах ты, господи.

— В то время женитьба вообще была серьезным предприятием, — объяснил Пирс. — Очень сложно и дорого. Ее приданое, его деньги. В первую очередь, имущественная трансакция. А если ты человек ленивый, робкий и не хочешь лишних хлопот, вот, пожалуйста.

Она искоса взглянула на него.

— Угу, — произнесла она. — А что советуют женщинам?

— О них не упоминается, — сказал Пирс. — По крайней мере, в той части, которую я одолел.

— Кому-то надо было и об этом написать, — сказала Роузи.

— Всякая Жена Сама Себе Муж.

— Интересно, занимались они этим? — поинтересовалась Роузи. — Да нет, конечно, занимались. Но знали они, чем занимаются? А мужчины догадывались?

Сама она увлеклась этим задолго до того, как узнала, что у «этого» есть название и что другие тоже им занимаются. Различие между безымянным занятием и поименованным казалось очень важным, хотя ощущения оставались те же. Два мира.

— Ну, — сказал Пирс, — помнится, у де Сада женщины все время это делают. Так что.

— Это где?

— У де Сада, — повторил Пирс. — Маркиза. Который эс-и-эм.

— А-а.

Вот теперь он действительно покраснел, и Роузи с интересом пронаблюдала за процессом с начала до конца.

— Ну, мне-то это без надобности, — сказала она, возвращая книгу в коробку. — От мужиков отбоя нет.

— Обожатели?

— Да, и сейчас вот двое сватаются.

— Споффорд.

— И не он один. Мой бывший хочет опять пожениться. В смысле, со мной.

— Я думал, вы еще не до конца развелись.

— Тем не менее. — Она снова вгляделась в обитаемое небо. — Помню, когда я рассказала Бонн — ты же знаешь, Споффорд вечно вокруг меня крутился, — так вот, Бони изрек, что повторный брак знаменует торжество надежды над опытом. Кого-то процитировал.

— Сэмюэла Джонсона. Только, знаешь, я думаю, тогда у этой фразы был совсем другой смысл.

— Разве?

— Мы думаем, что это такая циническая острота — не сумел ужиться с А, но уверен, что сможешь прекрасно ужиться с Б. Мы думаем, что это о разводе. Во времена Джонсона разводов почти не было. Но много смертей. Расставаться с супругой приходилось потому, что она умирала. Как у самого Джонсона. Поэтому опыт состоял в том, что ты полюбил кого-то, и она умерла. А надежда — в том, что новая любовь не умрет. При этих словах глаза Роузи увлажнились так, словно начали таять; она зажала себе рот ладонью (он увидел бледную полоску на пальце, где не так давно было надето кольцо).