— Это все, чего я хотела бы в жизни, Эд. Будь что будет, но я всегда буду помнить эти мгновения и буду благодарна тебе за них. Дай господь, чтобы это длилось вечно.

— Аминь, — серьезно сказал он.

Он вытянулся так, что затрещали суставы.

— А теперь, пожалуй, пора в постель. Я устал и хочу уснуть в твоих объятиях, и проснуться так, и найти тебя рядом, и любить тебя снова и снова, и все время быть с тобой. Целых семь дней с тобой!

Они, обнявшись, поднялись по лестнице в спальню под самой крышей и легли в просторную кровать с мягкими подушками и вышитыми простынями, согретую грелками, которые Сара туда предусмотрительно положила. Так же, обнявшись, они и уснули.

* * *

Эту неделю они оба не могли забыть. Семь дней физической и духовной близости, которую просто не с чем было сравнить. В эти дни они исходили, обняв друг друга, много миль, гуляли по дорсетским холмам, вдоль морского берега по пустынным пляжам, где свидетелями их прогулок были только кричащие чайки.

Люди им были не нужны. Они почти никого не видели, кроме крестьян на ближайшей ферме, у которых покупали молоко и яйца. По вечерам, возвращаясь в дом, они зажигали камин, разводили жаркий огонь и лежали перед ним, занимаясь сладкой и неистовой любовью, разговаривали и засыпали в объятиях друг друга.

Война отошла куда-то далеко-далеко. Угрюмую озабоченность смыло с лица Эда. Руки зажили, и к концу недели бинты больше ему были не нужны, розовые шрамы побледнели, ему нравилось касаться пальцами Сары, и он не мог отнять от нее рук.

— Ты вся шелковая, — говорил он, лежа в постели и глядя на нее, освещенную лунным светом. — Я запомню это ощущение и смогу найти тебя, как слепой — по прикосновению рук и губ.

Сара и вообразить не могла, что физическая любовь может так потрясти все ее существо, что ее можно чувствовать так глубоко. Она послушно следовала за Эдом, постепенно поднимаясь по пути все более острых и невероятных ощущений к вершине чувственно-эротического наслаждения. Впервые в жизни она поняла, что значат радости плоти. Ночь за ночью они доводили друг друга до экстаза, до изнеможения, а наутро просыпались свежими и бодрыми, чтобы пуститься на поиски новых ощущений, к новому познанию собственной плоти.

Однажды ночью, после пароксизма страсти, когда они оба лежали, дрожа от неизбытой чувственности, Сара без всякой ревности, просто констатируя факт, сказала:

— Ты, должно быть, прошел опыт с множеством женщин, чтобы достичь такого совершенства.

— Я старался, — скромно ответил он.

— Это я и имею в виду.

Сара зарылась лицом в подушку.

С минуту он с обожанием смотрел на нее, потом осторожно перевернул, чтобы увидеть лицо и заглянуть в глаза. У него самого лицо было совершенно серьезным, и глаза тоже.

— Чему бы я ни учился, сколько бы женщин ни имел, — а ты права, их было немало, — все это было только подготовкой к встрече с тобой.

Они смотрели в глаза друг другу, и он видел, как лучится счастьем ее взгляд. Ей не надо было ничего говорить; глаза говорили за нее.

— Нам чертовски повезло, — сказал он. — Я всегда, с первого взгляда, знал, что ты не похожа ни на кого. Что ты особенная. Но чем особенная, я понял только сейчас. Мы нашли друг в друге такое, что множество людей, проживи вместе хоть семьдесят лет, так и не обретают. Это можно назвать открытием себя или как угодно еще. То, что началось как роман, завершилось открытием царства сердечных таинств, Сара. Мы искали его вместе и вместе нашли.

Сара слушала, затаив дыхание. Так с ней никто никогда не говорил. Это возвышало ее в собственных глазах, рождало чувство исключительности и беспредельной свободы.