— Как тебя кликали отец с матерью, а? — осведомилась она дружески.

— Кому Свет-в-окне, а кому Стрела-в-спине, — резко ответила Элленхарда, — а тебе и вовсе дела нет.

— Ну уж… — не обиделась торговка. — Меня вот звать тетка Филена. Учти, я только добра тебе желаю… — Она поерзала на скамье, устраиваясь поудобнее. — В нашем городе, коль уж вас сюда по какой-то надобности занес приблудный ветер, следует жить с опаской, осторожненько… Неужто в степях ничего не слышно про наш Священный Совет?

Элленхарда пренебрежительно пожала плечами.

— Больно надо заглядывать за ваши стены и любопытствовать, чем это вы тут дышите в ваших спальнях!

Тассилон не был столь невнимателен.

— Священный Совет? — перебил он Элленхарду, выступая вперед.

Торговка смерила его взглядом.

— Не пойму что-то, кто из вас двоих тут заправляет, ты или она…

— Разговаривай со мной, — сказал Тассилон. — Я житель городов и в вашей жизни разбираюсь лучше.

— А, ну-ну… — Зеленщица хмыкнула и извлекла из своей корзины еще один пучок зелени. Предложила Тассилону: — Хочешь?

Он машинально взял, задвигал челюстью. Элленхарда, заложив руки за спину, отправилась созерцать выставленные на полке чаши и, казалось, всецело погрузилась в изучение нарисованных на посуде узоров.

— Ну вот, — охотно продолжила тетка Филена. — Была у нас тут в городе улица Магов, теперь это пустырь. Неужто про наших магов тебе ничего не известно? Великие гадальщицы и колдуны здесь жили, эх… Мужа мне нагадали, а потом и приворожили, правда, погиб он — сгинул в морской пучине… Жаль, хороший был человек, только шальной.

— Ты говорила о магах, почтенная Филена, — напомнил Тассилон осторожно.

— Ах, да! Ну так вот, извели их, извели под корень. Городские власти так решили. Будто все зло от них. Духов возмущают, тревожат по разным мелочам, призывают сюда непонятные силы… Ну вот сам посуди: одна колдунья привораживает, а за стенкой другая того же самого человека отвораживает… Тут уж и впрямь духам впору возмутиться — чью правду слушать? И начались у нас разные беды. Огневка-поскребушка изуродовала немало хорошеньких личиков, а потом еще морской кашель — умирали по большей части детки. Ох, и много же слез мы тут выплакали! И все, как говорится, по милости этих самых магов. И стала у нас магия под самым жесточайшим запретом… Признаться, я и сама по молодости лет любила вырезать из дерева приворотную куколку и наговорить на нее что-нибудь любовное… Или вот еще положить под голову гребень с волосами любезного, чтобы во сне открылись мне все его мысли… Но только теперь уже — все, ни-ни…

— Что за глупости ты болтаешь! — перебил словоохотливую тетку Филену лавочник. Он уже забыл все свои обиды и решительно вступил в разговор. — Да кому есть дело, старая ты кочерыжка, до твоих шашней с каким-то там «любезным»! Все твои любезные давно уж в могиле сгнили, а кто жив, тот вставной челюстью лязгает…

— А ты молчи! — взъелась торговка. — Не тебя спрашивают, не ты и отвечай. Я все но порядку, может быть, рассказываю, с подробностями, чтобы господа приезжие во всем разобрались. Видишь: госпожа совсем, можно сказать, дикая, и любезности в ней как в степной гремучей змеюке…

Элленхарда чуть повернулась и бросила на зеленщицу испепеляющий взгляд. Тассилон поспешно вернулся к изначальной теме разговора:

— Любопытно все же узнать, что случилось со здешними магами…

— А, любопытно… Тогда слушай, не перебивая, тетку Филену да ума набирайся, может, и госпоже что-нибудь перепадет.