— Arretez-vous!

Полковник, с трудом складывая французские слова — начатками языка он овладел во время пиренейской кампании, — просит вызвать начальство, но добивается того лишь, что к нему подходит прыщавый юнец с маленькими усиками. По знакам различия Наварро видит, что это младший лейтенант 5-го полка 2-й пехотной дивизии, которая еще утром была расквартирована в Эль-Пардо. Французы двинули в город все наличные силы, понимает он.

— Пюиж пассэ… иси… сильвупле…

— Interdit! Reculez!

Наварро Фалькон показывает на золоченые бомбы, вышитые у него на воротнике:

— Я — начальник штаба…

— Reculez!

Двое солдат вскидывают ружья, и полковник благоразумно отступает. Ему известно, что бригадира пограничной стражи Николаса Галета-и-Сармьенто, нынче утром пытавшегося заступиться за своих подчиненных у Портильо-де-Реколетос, французы застрелили. Так что лучше не испытывать судьбу. Для Наварро Фалькона годы безрассудно-отважной юности давным-давно остались позади — где-то в Бразилии, Рио-де-ла-Плата, Сакраменто, у Гибралтара и там, где на Пиренеях шли сражения против Французской Республики. Сейчас ему светит — или, по крайней мере, светило до сегодняшнего полудня — производство в генеральский чин, сейчас у него двое внуков, которых он желает вырастить. Удаляясь от кордона и стараясь не прибавлять шагу и сохранять достоинство, Наварро Фалькон слышит позади себя ружейные залпы. А пока его не прогнали прочь, он еще успел заметить у дворца Монтемар, перед фонтаном Маталобос крупные силы пехоты при четырех орудиях. Два из них смотрят жерлами на Сан-Бернардо и склон Санто-Доминго, и многоопытный полковник понимает предназначены они для того, чтобы к инсургентам, взятым в плотное кольцо, нельзя было перебросить подкрепления. Два других наведены в створ улицы Сан-Хосе — на артиллерийский парк. И вскоре полковник, уходя и уже не оглядываясь назад, слышит за спиной их первые выстрелы.

Первый залп картечи обдает осажденных тучей пыли, алебастровой крошкой и обломками кирпича.

— Берегись! Бьют с Маталобоса!

Предупрежденные о передвижениях французов — капитан Гойкоэчеа и его люди наблюдают с верхних этажей главного корпуса, — защитники парка успевают укрыться, и ранены только двое — Бернардо Рамос, 18 лет, и Анхела Фернандес Фуэнтес, 28, которая увязалась за мужем, Анхелем Хименесом, торговцем углем с улицы Ла-Пальма. Их уносят в монастырь Маравильяс.

— Канониры, к орудиям! Залечь, не высовываться! — кричит капитан Даоис. — Остальным — в укрытие! Живо! Живо!

Приказ весьма своевременный. Следом за первым выстрелом гремит второй, а за ним — третий, и, давая артиллерии время пристреляться и повести беглый прицельный огонь, с крыш, балконов и из окон французы поднимают частую ружейную пальбу. Даоис, единственный, кто, не обращая внимания на пули, остается на ногах, прекрасно понимает замысел французов: не дать инсургентам поднять голову, выбить их, сколько получится, а потом предпринять массированный штурм. И потому он кричит, чтоб прятались и берегли патроны, пока неприятельская пехота не придвинется на расстояние выстрела. И капитану Веларде, подобравшемуся к нему под огнем за распоряжениями, он приказывает держать своих людей за воротами парка и быть готовым бросить их в штыки, когда французы подойдут вплотную.

— И ты тоже будь там. Слышишь, Педро? Здесь тебе делать нечего, а если меня убьют, кто-нибудь должен будет взять командование…

— Если так и будешь торчать в рост на открытом месте, мне очень скоро придется заменить тебя.