|
Крестьяне, следовавшие всюду за казачьими партиями и бдительно несшие аванпостную службу, брали из добычи скот, плохих лошадей, повозки, оружие и одежду пленных. Было до крайности трудно спасать жизнь последних — страшась жестокости крестьян, они являлись толпами и отдавались под покровительство какого-нибудь казака. Часто бывало невозможно избавить их от ярости крестьян, побуждаемых к мщению обращением в пепел их хижин и осквернением их церквей. Особенною жестокостью в этих ужасных сценах была необходимость делать вид, что их одобряешь, и хвалить то, что заставляло подыматься волосы дыбом. Однако, при неурядице и среди отчаяния, когда, казалось, покинул Бог и наступила власть демона, нельзя было не заметить характерных добродетельных черт, которые, к чести человечества и к славе нашего народа, благородными тенями выступали на этой отвратительной картине. Никогда русский мужик не обнаруживал бо́льшей привязанности к религии и к своему Отечеству, более преданности Императору и повиновения законным властям».
Картина воровского притона наблюдалась и во французском лагере, который располагался в Москве. «Дарю предложил смелый план превратить Москву в укрепленный лагерь и остаться в ней на зиму. „Можно, — говорил он, — убить остальных лошадей и посолить их мясо, а прочее продовольствие добудется через мародеров“. Наполеон одобрил сей совет, названный им Львиным. Но опасение того, что могло произойти во Франции, от коей план сей отделил бы его на шесть месяцев, заставило его решиться оный отвергнуть». Сколь развращающим образом действует война на оккупантов — даже если они почти совсем штатские люди! Граф Дарю, вроде бы интеллигентный человек — сын адвоката, дипломат и писатель, переводчик сочинений Горация и речей Цицерона, — всю свою надежду по снабжению армии возлагал на мародеров и грабеж мирного населения! А ведь грабеж, как и любая уголовщина, границ не знает. Наивно было бы думать, что мародеры ограничивались «хлебом и сеном», да еще и в необходимом им количестве. «Французские мародеры наводняли край по обеим сторонам дороги, на пространстве от 30 до 40 верст. Они состояли из беглых и отсталых, принадлежавших пехотным и конным корпусам, ходили большей частью малыми шайками, а иногда колоннами, человек в 300, предводимые офицерами или головорезами, избираемыми из их среды. Пользуясь безначалием, мародеры не знали меры насилиям. Пожары разливались по широкой черте опустошения». Действие это, соответственно, рождало противодействие, и грабителей, без всякого сожаления, уничтожали все, кто мог. Тому в подтверждение сохранились записи рассказов о подвигах как армейских партизан, так и крестьянских отрядов Герасима Курина, старостихи Василисы Кожиной, гусара Елисаветградского полка Федора Потапова по прозвищу Самусь и многих иных… Не пребывал в бездействии и наш герой: 19 сентября его отряд атаковал на Смоленском тракте, близ села Юренева, три неприятельских батальона и пленил 143 человека; 4 октября его партизаны захватили большой обоз, следовавший по пути от Семлева к Вязьме; 8 октября в районе Вязьмы отряд Давыдова напал на неприятельский транспорт, который прикрывали три полка (понятно, что были они изрядно поредевшие, но все-таки), и взял порядка пятисот пленных… И это лишь основные вехи его партизанских действий! Недаром же французский комендант Вязьмы собрал конный отряд под две тысячи сабель, чтобы очистить все пространство между Вязьмой и Гжатью, как именовался тогда Гжатск. Главной задачей отряда было разбить партию Давыдова и захватить «Черного Вождя» живым или мертвым. Не вышло. А приказ этот был найден русскими, когда войска генерала Милорадовича выбили врага из города Вязьмы… Зато, неизвестно уж каким образом, Давыдова нашел дружеский привет — буквально из прошлого. С какой-то оказией ему прислал письмо дежурный генерал 2-й Западной армии — Преображенского полка полковник Сергей Марин: «Любезный Денис! Как я рад, что имею случай к тебе писать. |
