У Валерия Дмитриевича задрожали руки и тряслись до самой больницы. Ни в машине, ни на лестнице, ни в огромном коридоре реанимационного отделения он не мог унять этой проклятой дрожи. И когда перед ним отворили стеклянные двери палаты, ноги его подкосились.

Это была она, его дочь. Он почувствовал это сразу, несмотря на то что лицо её было белым, как бумага, а сама она с ног до головы обмотана бинтами. Такой Валерий Дмитриевич её уже видел девять лет назад.

Родитель на цыпочках подошел к кровати и заплакал. Она почти не изменилась за эти годы. Так же грациозна и красива, только без единой кровинки в лице. «И откуда у неё эта грациозность?» — всегда удивлялись они с матерью.

— Софья, дочка! — прошептал сквозь слезы.

И больная внезапно открыла глаза. С минуту она безразлично смотрела на стоящего перед ней мужчину, и вдруг её бескровные губы расползлись в едва заметной улыбке.

— Папа, — произнесла она, еле слышно. — Ты меня все-таки нашел?

Отец нагнулся и поцеловал её в глаза. Софья тоже едва уловимо коснулась губами его подбородка и судорожно вздохнула.

— Как мама? — спросила она.

— Мама тебя ждет и всегда будет ждать, что бы ты ни натворила.

Больная грустно повела глазами.

— Знай, папа, твоя дочь не сделала ничего такого, за что обычно осуждает закон. Тебе, наверное, про меня сказали, что я совершила восемь убийств? Но это неправда. Я их не совершала.

— Я знаю, дочка. Успокойся! Зачем ты сбежала из следственного изолятора? Я бы тебе помог. Как ты вообще оказалась у того фермера на даче? Он напоил тебя? Накачал наркотиками? Он тебя изнасиловал?

— Да нет, папа! Никто меня не поил и не насиловал. Я сама напросилась к нему. Не переживай! Тут совсем другие дела.

— Какие? — изумился родитель. — Какие у тебя, шестнадцатилетней девочки, могли быть дела?

Больная тяжело вздохнула и посмотрела мимо отца. К банкиру подошел врач и мягко тронул за локоть. Валерий Дмитриевич отдернул руку и с такой яростью взглянул, что врач попятился и, махнув рукой, вышел из палаты.

— Это очень длинная и очень невероятная история, — произнесла больная.

Началась она в восемьдесят девятом году, весной.

— Тебе было четырнадцать, — вспомнил родитель.

— Это не важно…

Девушка задумалась. Она долго смотрела расплывшимся взором в потолок, затем перевела взгляд на отца.

— Слышал ли ты когда-нибудь, папа, о Симбирском поэте Александре Полежаеве? Это не тот, кого в прошлом веке сгноили в солдатских казармах. Это наш современник…

— Конечно! Ты сама мне о нем рассказывала в седьмом классе. Помню, ты пришла из школы такая радостная, оживленная и сказала, что сегодня у вас на классном часе была встреча с живым классиком Полежаевым. На тебя ещё произвело впечатление его стихотворение про свиней…

Софью передернуло. В её глазах появилась такая боль, что Быстрицкий начал тревожно озираться в поисках медсестры.

— Ничего, папа, все нормально. Никого не зови! Так вот, этот поэт бесследно исчез в восемьдесят девятом. И никто не знает куда. Знаю только я. Последнее место, где он отметился, был желудок его лучшего друга…

— Боже, что она мелет? — простонал родитель и снова закрутил головой.

— Ты думаешь, я брежу, папа? — устало усмехнулась дочь. — Успокойся и сядь. Я тебе все расскажу…

Часть первая

«ЖЕЛУДИН»

1

Весной 1989 года небpитый молодой человек лет тpидцати в мятой фиолетовой куpтке и pазбухших от луж кpоссовках угpюмо бpел по размытой улице небольшого пpовинциального гоpодка — pодины двух известных вождей.