— Да вон, в сумке-то и бери, — кивнул Тимофей на седло Косткиного коня, а сам между тем вытаскивал из-под подпруги ножны.

Федот принялся развязывать тесемки, а Акундинов спросил вдруг:

— Слышь, Федот, а ты атаман-то в шайке али цыган?

— Ну а тебе-то что за корысть? — усмехнулся тот, кажется, даже и довольный тем, что в нем признали атамана.

— Да так… — хмыкнул Акундинов. — А стрельцы-то на самом деле были аль нет?

— Были да сплыли, — неопределенно ответил атаман; забираясь в сумку и обнаруживая, что она пустая, изменился в лице: — Ты что, сволочь, позабавиться вздумал? Я те щас позабавлюсь, гаденыш. Кровью ссать будешь! Деньги где?

— Да тута они, — улыбнулся Акундинов, обнажив саблю и делая первый взмах…

Цыган умер первым. На него, жулика и прощелыгу, особой злости не было. Ну с него-то что взять? Тимоха взмахнул клинком и чиркнул кончиком сабли под черной кудрявой бородкой. Ром-Роман осел и захрипел, пытаясь закрыть руками широкую рану, из которой на его дорогую шелковую рубаху полилась кровь.

Атаман, кажется, не сразу и понял, что его будут убивать. Он отступил чуток, улыбнулся и заискивающе спросил:

— Ты чо, парень? Тимоша… Да мы же с тобой пошутковали малость, вот и все… Ну, не вернул бы ты деньги, никто бы тебя в холопы не стал продавать. Это ж мы так, для острастки… Ну, не принес бы ты деньги, так мы бы все обговорили да миром бы порешили… Ну, нечто мы не люди крещеные?

Глазенки Федота между тем бегали, так что, опасаясь, чтобы тот не ударился в бега, Тимофей рубанул его саблей по выставленной коленке. Атаман завопил дурным голосом и упал на свежий снег, пачкая его кровью…

— А ну, замолчи, сука! — приказал ему Тимофей, рубанув по второй ноге… — Никшни, сволочь…

Атаман послушно замолчал, потом пополз, поскуливая и оставляя за собой колею в мокрой от дождей и снега земле. Тимофей, нагнав его, ударил каблуком в спину, заставив остановиться, а потом двумя сильными пинками в бок перевернул на спину.

— Больно? — спросил Тимоха, заглядывая в глаза раненому. — Ну а как ты-то меня бил, вспомни… Мне-то не больно было?

— А-а, — закивал тот, смотря на Акундинова глазами, полными слез. — Прости ты меня, Христа ради! Ну, крест целовать буду, холопом твоим стану!

— Вишь, до чего же вы меня довели-то, паскуды! Был ведь добрый человек — приказной, в почете да в уважении. А теперь? Тать и убийца…

— Тимоша, отпустил бы ты меня, Христом Богом прошу, — преданно заскулил раненый. — Я тебе весь проигрыш возверну. Вот те истинный крест!

Федот, вскинув было руку, попытался сделать крестное знамение, но Акундинов рубанул теперь по обоим пальцам.

— У-у-у, — протяжно застонал тот, не смея кричать, видимо, еще на что-то надеясь.

— Стало быть, возвернешь? — улыбнулся Тимоха нехорошо. — Ну, возворачивай.

— Так ведь деньги-то на дуване сейчас, — обрадованно заголосил Федот, пересиливая боль. — Ты бы людей позвал… Перевязать бы меня, а не то ведь на кровь изойду.

— Сейчас позову, — хмуро пообещал Акундинов и, слегка развернувшись, воткнул клинок в живот мужика. Тот вытаращил глаза, захлопал ртом.

— Ну, ладно бы вы меня обыграли, — глядя в глаза умирающего, проговорил Тимоха. — Хрен с ним, кости воровские подсунули. Ладно, сам виноват, раз играть с жуликами сел. Ладно, обыграли дурака так, что он последнюю рубаху вам отдал.