Хлопы обреченно завздыхали, осеняя себя непривычным для Тимофея крестным знамением — ладонью, а не двумя перстами.

— Слушаюсь, — поклонился Юзеф и вышел, даже не обернувшись на лакеев, которые покорно пошли следом.

— Вот так и живем, пан Каразейский! — сказал магнат, усаживаясь в кресло и потирая ушибленные места — голову и плечо.

— Благодарю вас, пан Станислав, — сказал Тимофей, занимая место напротив хозяина.

— За что? — искренне удивился пан. — Это я должен сказать вам спасибо за помощь! И за то, что не воспользовались моим бедственным положением. Почему, кстати?

— Шановный пан Станислав, — протянул Тимофей, показывая всем своим видом, что говорит искренне, — это я вам признателен, что не зарубили меня первым же ударом. А ведь могли бы…

— Ну-ну, — хохотнул пан Стась, явно довольный собой. — Мог бы, мог бы… — Потом, сохраняя на лице улыбку, добавил: — И мне, скажу вам, поначалу очень хотелось зарубить самозванца! Хотя… — подумав, добавил пан, — зарубить вас я не мог. А вот приказать подвесить за третье ребро — вполне…

— Пан Мехловский, — спросил Тимоха, придав себе оскорбленное выражение. — Почему вы мне не верите?

— Дорогой пан… э, Каразинский. А, Каразейский. Я сделал ошибку! Ошибка состояла в том, что я стал рубиться с вами на саблях, как со шляхтичем. Теперь я уже не смогу считать вас холопом, коим вы и являетесь.

Тимофей открыл было рот, чтобы сказать что-нибудь подходящее, но был остановлен Мехловским.

— А ну, не перебивать! — прикрикнул пан на Тимоху так, что тот едва не упал со стула. — Ты что же думаешь, хлоп, — сменил он вежливый тон на тот, которым разговаривал со слугами, — что я истинного шляхтича от быдла не отличу? Ну, понятно, что не смерд ты, но уж никак и не сын боярский. Да по тебе ж видно, что ты либо писарь какой, либо приказчик. И саблю во второй или в третий раз в руки взял!

Акундинов сидел и молчал, исподлобья посматривая на пана Станислава. Когда пан замолк, то он встал, выбрал из стойки две сабли и подошел к пану.

— Выбирайте, пан! — гордо протянул он клинки. — Или прикажите меня на конюшне запороть, как холопа!

Пан Мехловский какое-то время в бешенстве смотрел на Тимофея, а потом неожиданно расхохотался. Отсмеявшись, он вытер выступившие слезы и сказал:

— Наглец, каких мало. Но ты мне нравишься! — неожиданно заключил он.

— Пан Мехловский, — продолжал стоять Акундинов, — мне бы хотелось, чтобы вы извинились! И я хотел бы, чтобы вы обращались со мной в соответствии с моим происхождением!

— Нет, ну точно наглец! — в восхищении сказал пан, а потом негромким, но властным шепотом сказал: — А ну-ка, сядьте да послушайте! А не то ведь не то что в плети, а в батоги прикажу вбить, а ошметки псам скормлю!

Акундинов, опасаясь перегибать палку, сел, отметив про себя, что пан Мехловский опять начал называть его на «вы».

— Не знаю, пан, кто вы на самом деле. Но, видите ли, пан Каразейский, — издевательски сказал пан Стась, — вы никак не можете быть сыном покойного царя Василия Шуйского.

— Как это понимать?

Пан Станислав Мехловский не спешил удовлетворить чужое любопытство. Он встал, слегка прихрамывая, прошелся по кабинету и подошел к столу, который по счастливой случайности не пострадал.