Или у античной статуи в императорском парке, пришло девушке в голову. Как странно. Как страшно, что всем наплевать.

— Эй ты, мэн, говорить можешь? — спросил тот, что сидел рядом на корточках.

Человек приподнялся, открыл бессмысленные, как кляксы на пергаменте, глаза, обвёл ими всех по кругу.

— Ну чего вы его дрочите, — внезапно ответила девушка. — Квартирант это мой. Первый день живёт. Документы у меня остались, вещи тоже. Забросил и купаться ушёл, больше ничего не знаю. Имя — Марина Валдисовна Балк. Врача сами вызовем, если понадобится. Одеяло на него накиньте, одолжите, что ли: нам близко идти, но всё-таки.

Она подала руку, тот вцепился, буквально влип. И поковылял за Мариной на полужидких ногах — туда, где его ждала постель, еда и кое-какая одежда: пояс девичьих брюк был ему даже узок, а рубашка-поло широка в плечах.

Нет, кем-кем, а дебилом он не был. Разве что первые две недели, пока не наладилось зрение и не размякли голосовые связки. Себя, похоже, и не вспомнил, но всё прочее восстанавливалось с быстротой поистине феерической — стоило Марине хоть раз продемонстрировать ему назначение и применение.

— Ты меня понимаешь? — спросила на второй же день.

Мужчина неуверенно помотал головой, потом кивнул.

— Как мне тебя звать, такого прыткого? Тыкать неприлично, и нельзя выходить на улицу безымянному, — сказала дней через пять, когда его внешность стала вполне цивилизованной: приятный молодой человек, индиец или коренной американец. Смуглая кожа, огромные черные глаза, губы распустились, как цветок; жаль, бровей почти не видно и ресниц.

— Мелузио нельзя? Или Мариан? — спросил в ответ, перекидывая через плечо жгут, скрученный из волос. Подкоротить его отказывался наотрез.

— Что за имена непонятные?

— Тогда придумай сама. Тебе виднее.

— Пускай будет Марк, Марик.

Паспорт, который он ей предъявил на следующий день, выглядел совершенно натуральным. Правда, слегка подмоченным, но уж не снятым вот прямо сейчас с домашнего принтера. Компьютером Марк овладел походя — быстрей, чем вилкой. Некоторые вещи любезно сообщали ему о своем происхождении: чем сложней устроены, тем охотнее.

Через месяц Марк перестал быть обузой Марине, так что она и не подумала прогонять его из дома и постели. Он оказался чудесным любовником, просто невиданным: предугадывал самые тайные желания, которых обыкновенно смущаешься, был сдержанно страстен и полон детской искренности. Когда загорался, даже волосы его наполнялись бытием, одухотворялись и тяжелели от прилива крови наравне с членом, который вздымался, подобно царственному скипетру гигантского цветка. Одно проникало в потаённые глубины, другое обволакивало чужой тайной. Чертило в ней и на ней загадочные письмена.

Когда Марина пыталась объяснить это Марку, тот легко и радостно соглашался.

— Так и должно быть в любви, — говорил он. — Понимаешь, весь мир полон знаков. Беда человечества, что оно не умеет их заметить. А кто может прочесть — тому всё ложится под ноги. Тот — поистине князь этого мира.

Месяца через три Марк завязал знакомства и наладил контакты. Память к нему, по всей видимости, полностью возвратилась — или не думала никуда исчезать. Марина не думала спрашивать: нечто говорило со всей определенностью, что ей не лгут. Тем более что к обустройству он подходил как истинный хозяин: денег на продукты давал, правда, немного, зато отремонтировал и накрепко узаконил дом, привёз кое-какую мебель, старомодную, но даже на взгляд Марины, стильную, и полностью реконструировал кормящий компьютер. Ему, по его словам, дали выгодный приработок: оцифровывать программы освоения океанов.

— Вполне логично, что таким заинтересовались вплотную, — философствовал он вечером за чашкой травяного чая.