— А кому единорог сахарный, королевский?! Кому лимонаду мятного?! Подходи, налетай!

— Да не толкайтесь вы!

— Дорогу! Дорогу сиятельному шеру!

— Равняйсь! На караул! Чтоб вас демоны забрали, гули криворукие! Кто так алебарду держит?! Разжалую! Вурдалаков вам в глотку! Равняйсь! Смирррна!

— Какие полмарки, глаза твои бесстыжие! Чем красил-то, признавайся? Два динга!

— Сударыня, сударыня, а не вы ли обронили? Не пожалейте медяка хромому калеке! Медяк, говорю, дайте! Глухому!

— А ну пошел отсюда, ослиное отродье! Не твое место — вот и убирайся!

— Люди добрые, да что ж это делается! Средь бела дня обокрали! Стража! Эй, стража!

— Смиррна! На караул!! Держать строй, недоноски орочьи!

— Да подавитесь вы! Два динга! Даром бери, даром! И иди отсюда! Послал Хисс на мою голову…

— Позвольте от лица верноподданных преподнести… а! Гоблина тебе в суп! Куда прешь, тролль безглазый! Не видишь, тут уже поставлено? Вниз, вниз её! Демоново отродье… от лица верноподданных членов Гильдии кожевенников и дубильщиков преподнести Вашему…

Отчаянно стучали молотки, скрипели колеса тележек. Над площадью разносились запахи жареных ракушек и печеных яблок, свежих пирогов и сладких тянучек. И одуряющее пах каштан, словно Хилл сидел не на ветке, а на бочке контрабандных духов.

Среди гудящей толпы изредка мелькали знакомые лица, у которых сегодня был самый что ни на есть рабочий день, а так же вечер и ночь. Лягушонку Мастер запретил набивать карман за счет праздношатающейся публики, и ему оставалось только с высоты взирать на коллег. Взирать молча Хиллу не нравилось, но брат запаздывал, и некому было оценить его острый язык. Что было особенно обидно — совсем рядом юный прохвост Игла примеривался к кошелю мастера-ювелира. Тот, увлеченный охмурением девицы в изумрудном корсаже, не замечал ничего вокруг.

— Несомненно, душенька! Только в моей лавке. Уже сорок пять лет королевская семья…

Конечно, самодовольный павлин заслуживал кары небесной в лице шустрого воришки. Если бы только воришкой был не Игла…

— Ай! Что это? Кто посмел! — завизжала девица, прижимая руки к груди. — Исан, что ты делаешь?

Пронзительный вопль заставил отшатнуться Иглу, уже дотянувшегося до вожделенного кошеля. Ювелир, маслено улыбаясь, вытащил из ложбинки меж рвущихся на свободу грудей душеньки абрикосовую косточку и грозно оглядел нависшие над толпой балконы. Но злоумышленника не обнаружил. Зато испортил Игле охоту — толпа вокруг забурлила, народ вслед за ювелиром начал оглядываться в недоумении.

Хилл, любуясь на устроенный балаган и недовольную физиономию коллеги, доедал последний абрикос. Косточка догнала Иглу, пробирающегося сквозь толпу в более благоприятное для поживы место, и стукнула по макушке. Тот обернулся, готовый к нападению, недоуменно обшарил взглядом окрестные балконы и деревья… но белобрысого хулигана, надежно скрытого цветущими ветками и гостеприимной Тенью, не увидел.

Время близилось к полудню, бургомистр уже забрался на трибуну и нервно переминался с ноги на ногу. Народ тесно набился вдоль домов, балконы грозили обвалиться от количества разодетых и украшенных наподобие новогоднего дерева благородных ротозеев.

Сейчас, с минуты на минуту, появится праздничная процессия, вдали, от городских ворот, уже слышится радостный гам…

Тут наконец Хилла пихнул в бок запыхавшийся Свисток:

— Подвинься! Ух, успел…

Наконец, приближается волна народного ликования! Все громче треск хлопушек и гром военной музыки.

Впереди гордо вышагивают трубачи и барабанщики, за ними на породистых лошадях гвардейцы сияют начищенными до зеркального блеска нагрудниками.