Короче, сегодня Старик назначил мне встречу для обмена впечатлениями. Наверняка он снова начнет копаться в этой навозной куче – такая уж у него идея фикс. Голову даю на отсечение – вот вам «жиллет», можете проделать это сами, – что разговор наш сведется к судьбе его дерьмового доллара.

Обычно мы назначаем свидания в Центральном парке, возле статуи Хосе Марти. Статуя конная, почему-то она мне нравится – когда я сажусь на холодный как лед парапет и свешиваю ноги, то невольно глаза мои переполняются слезами, которые текут по щекам и капают на мои заносчивые английские ботинки. Я сижу и, широко раздувая ноздри, вдыхаю холодный зимний воздух вместе с бодрящей вонью мочи и дерьма. Помню один случай, когда какие-то американские моряки оросили своими кощунственными струями статую Марти в Центральном парке, там, в Гаване, и какой поднялся шум, и какие были дипломатические ноты, и какой скандал, национальный и международный, и все из-за парочки обкурившихся моряков, которые к тому же были пьяны в дребадан, да наверняка и не имели ни малейшего представления, что это за херов мистер, на которого они слегка помочились. Здесь же пятна на мраморе, а главное, зловонный запах мочевины, указывают на то, что всякий почитает своим долгом остановиться перед монументом не для того, чтобы отрясти дорожный прах, а чтобы отлить, и далеко не одни собаки поднимают здесь лапу, извергая святотатственные струйки и колбаски. Причем происходит это вовсе не потому, что кто-то хочет намеренно осквернить это место, а просто здесь и в помине нет общественных туалетов. А у швейцара из «Плазы» не допросишься справить в его роскошном сортире свою естественную нужду. Итак, я сижу здесь, с мочевым пузырем, раздувшимся, как глобус, и жду старого маньяка, грустно поглядывая на Марти – гордого всадника, загаженного воробьями, обоссанного по уши, но донельзя серьезного, поэтичного, героического, исполненного достоинства, с таким выражением на широколобом лице, будто он тут ни при чем, он паинька и это вовсе не он разбил тарелку, хотя при жизни случалось ему бивать и сервизы, когда он, бывало, зверел от джина, потому что был он бабник каких мало и даже гашишем баловался, и уж, конечно, строки: «Гашиш пьянящей боли, где твой дым?» – он написал явно не под впечатлением от рубки тростника в недолгие минуты обеденного перерыва. Вот так, а внук Марти и вовсе был голливудским актером. В старом «Бэтмене» он играл Джокера, и я ничуть не сомневаюсь, что апостол, знай он об этом, лопнул бы от гордости за внучка. А чего стоит его сын, Исмаэлильо, который там, в Гаване, распевал в душе: «Ах, папочка, зачем, зачем ты умер рано!» Готов поспорить с кем угодно, что наш национальный герой помер бы со смеху, если бы ему об этом рассказали. Потому что герои, черт возьми, тоже перво-наперво люди.

Холодно, как в иглу, но Старик каждый раз упрямо забивает стрелку в этом сраном месте, в самую непогоду, оправдываясь тем, что тут надежно, безопасно. Ему все кажется, что он по-прежнему живет во времена мафии сороковых. Вместо того, чтобы пригласить меня в кафе «Виктор», хотя сам ходит, вы бы посмотрели, точно утка, небось мозоли, как у воротилы с Уолл-стрит! Держит меня за последнее дерьмо. Вот не придет он, и замерзну я, стану как бедный Марти – такой же несгибаемый, только без лошади. И все будут на меня писать. Пи-пи. Старик упрямый, требует, чтобы я всегда ему перезванивал – возвращал звонок, если дословно перевести с английского. Набираю номер, он уже выехал, будет минут через десять – пятнадцать: только что познакомился с одной девахой – конфетка, пальчики оближешь. Еще одна засранка с бешеной маткой, это точно. Девочки с бешенством матки – его слабое место, из-за них он когда-нибудь и сгорит. Моя жена и дочка, впрочем, тоже бешеные.