Приблизительно в двенадцати милях от Честера жил фермер, который продавал нам самую лучшую свою шерсть. Мистер Сейворд занимался сделками с ним лично, как он это всегда делал с лучшими и самыми богатыми клиентами и поставщиками. Но со временем любовь к горячительным напиткам окончательно подорвала его шаткое здоровье, он стал весьма чувствителен к любым заболеваниям, и часть его обязанностей перешла ко мне, вот тогда-то я впервые и встретился с Эммой.

Ей было шестнадцать. Мне же, как я уже говорил, исполнилось пятнадцать, однако, увидев ее, я воодушевился, прибавив к собственному возрасту четыре года. К счастью, для своих лет я был весьма крупным подростком, к этому времени я почти окончательно вырос, к тому же во мне присутствовал некий внешний лоск, столь необходимый для ведения торговых дел, а это само по себе прибавляло мне зрелости. Я уже не испытывал того сумасшедшего восторга, как в свои семь лет, и впоследствии мне никогда не доводилось испытывать подобное чувство вновь до тех пор, пока я не встретил тебя. И все же она мне очень нравилась: в ней таилось нечто прекрасное и хрупкое — маленькие губки, кроткий взгляд, тонкий нос, маленький подбородок. Легкая кокетливость во всем, которую, однако, легко было вспугнуть. Влечение— вот что она испытала ко мне в первое же мгновенье нашей встречи, прочем, как и як ней; на самом деле я верю, что истинная любовь именно так и приходит.

Я приезжал к ним на ферму еще несколько раз, и все время мы находили способ обменяться взглядами, остаться наедине где-нибудь на кухне или в конюшне, — одним словом, мы объяснились друг другу во взаимной симпатии— нет, Мэри, уж прости несмышленого юношу, — в страсти! Именно в страсти, хотя я тогда был всего лишь мальчиком, слепым, нетерпеливым, невежественным, который довольствовался куда более скромными победами. Но, несмотря ни на что, это было истинное чувство, и всесильное.

Мистер Пауэлл — преуспевающий и весьма дружелюбный фермер — заметил все наши уловки и не стал вмешиваться, он просто не показывал виду, пока не настало время вмешаться. Однажды, во время моего очередного приезда, он отвел меня в сторону, подальше за конюшни, во фруктовый сад, и спросил меня, сколь серьезны мои намерения. Я ответил, что серьезность моих намерений «не вызывает ни сомнений, ни упреков». Я по сей день помню эту фразу, произнесенную в ту минуту: я был весьма горд этим. Затем он принялся расспрашивать меня насчет моих дальнейших планов, и вот тут-то я посмел взять на себя куда больше, чем следовало. Просто я полагал, что мистер Сейворд каким-нибудь образом поддержит меня.

Затем мистер Пауэлл поведал мне, что Эмма отнюдь не доводится ему родной дочерью, но в действительности является ребенком лорда Роберта Маннера (этот факт держался от нее в тайне), который намеревался дать за ней приданого тысячу фунтов, случись ему заранее познакомиться с женихом и лично одобрить его кандидатуру. После такого разговора мистер Пауэлл препроводил меня до лошади, помог мне взобраться в седло— я тогда был словно бы в бреду, — хлопнул по крупу мою старую кобылу и попросил, а скорее, велел мне обдумать все хорошенечко и поскорее дать ему ответ. Если я соглашусь жениться, то тогда ему предстоит рассказать Эмме об ее происхождении и доложить лорду Маннеру о сложившейся ситуации. И уж конечно, ему бы очень хотелось, чтобы мистер Сейворд подтвердил мои блистательные перспективы в мануфактурном деле.

Я даже не могу сказать, как доехал обратно до Честера. Моя старая кляча просто сама нашла дорогу, привезя меня домой.

Позволь мне признаться, что в те дни я жил точно в сказке. Дочь лорда!» Урожденная» или нет, но она все еще оставалась частью высшего общества, представители которого способны были раздавить людей моего происхождения, как каблуки башмаков давят жуков в траве, попавших под ногу.