Два дня подряд — двадцать второго и двадцать третьего декабря — Хэтфилд провел в лихорадке. Он весьма смутно осознавал, как Ньютон появился в камере, затем исчез и вновь появился уже с доктором, взявшимся пускать кровь больному и прописавшим лекарства. Рецепт тут же вручили Ньютону, дабы незамедлительно отправить посыльного в аптеку.

И хотя лихорадка на сей раз оказалась жестокой, но все же непродолжительной, и в канун Рождества Хэтфилд очнулся с ясной головой. Он был еще очень слаб, однако стоило лишь подняться на ноги, как силы стали возвращаться, ему даже удалось сделать половину физических упражнений, которые он вновь принялся выполнять ежедневно с тех самых пор, как попал за решетку.

И вот в тот самый день, в канун Рождества случилось событие, которое потрясло и поразило буквально всех, начиная с Хэтфилда и заканчивая прессой, широкой общественностью и даже, возможно, бездельниками с Бонд-стрит.

* * *

— Ваша жена, — возвестил тюремщик, — она здесь и желает знать, примете ли вы ее.

Надсмотрщик даже не пытался скрыть своей радости. В это Рождество в тюрьме Хэтфилда ежедневно посещали благородные дамы (и, что более важно, постоянно давали чаевые), к тому же сюда совершенно свободно заглядывал такой джентльмен, как Ньютон, который открывал себе доступ к заключенному с помощью полновесных гиней. А теперь вот — пожалуйте! — драма великого воссоединения. Его собственная жена, которую он клятвенно обещал познакомить с Хэтфилдом на Рождество, когда две ее сестры приедут погостить на праздники из Твикенхэма, просто с ума сойдет, когда первой узнает о таком захватывающем повороте во всей этой истории.

— Одну минуточку. Только… останьтесь здесь, не позволяйте ей войти, пока… одну минуточку.

Тюремщик с удивлением наблюдал за тем, как Хэтфилд метнулся к зеркалу и принялся шлепать себя ладонями по лицу, освежая румянец. Затем он тщательно причесал волосы и заново завязал их в хвост на затылке, поднял воротник, одернул бутылочного цвета сюртук, вытряхнул на носовой платок изрядную дозу духов из маленького флакона, провел им по скулам и щекам, а затем выжидающе замер, совершенно приготовившись к встрече.

— Впустите ее.

В этот момент, оставшись один в собственной камере, он чувствовал, как сердце его поет от счастья. Она пришла! Она прочла его письма и поняла, она пришла. Теперь-то уж он мог доказать, что его любовь — нечто большее, чем просто вожделение, она искупала все несчастья, очищала от грехов. Это служило ему верным доказательством того, что впереди его может ожидать новая жизнь. Он усилием воли заставил себя оставаться совершенно неподвижным — как нельзя более кстати ему вдруг вспомнился Кембл на подмостках… что это была за сцена? Что это было?..

— Джон?

Этот вопрос, заданный с тревогой в голосе, был естественной реакцией, поскольку создавалось впечатление, будто он и вовсе не видит ее. Он стоял, сомкнув руки в замок за спиной, ей показалось, что его взгляд устремлен прямо на нее, однако он совершенно не видел ее.

— Джон?

Она двинулась к нему осторожно и мягко, как и до этого произнесла его имя.

— Микелли, — промолвил он, точно пробуя ее имя на вкус.

— Да. — Она остановилась всего в нескольких футах от него, прекрасно зная, какую странную реакцию может вызвать у него любое прикосновение.

— Они сказали, что моя жена…

— Я по-прежнему горжусь тем, что называюсь твоей женой, Джон.