|
Очнулся Сергей в санчасти. Беленые стены, крыша над головой. А голова обвязана бинтами, и болит, и словно забита каменной тяжестью. Еще осознал он, что лежит на плащ-палатке, расстеленной на сене, лежит в своем комбинезоне, запачканном землей и черными пятнами крови. Лежали тут, как он понял, еще трое или четверо, а один, с черными усиками, сидел, обхватив руками угловатое колено. Сергей узнал в нем старшего сержанта Писаренко, стрелка-радиста с одного из разбитых самолетов. Слышал Сергей плохо, уши были заложены. Когда Лунев пришел его проведать, не все доходило из того, что Алеха рассказывал. Дошло только, что бомбежка была жуткая, шесть машин разбило, и людей побило, и летное поле перепахало, теперь все, кто живы, носят землю на носилках, засыпают воронки, потому что, говорят, решили сымать оставшиеся ДБ с Эзеля к такой-то матери, а он, Алеха, на минутку вот забежал в перекур…
— Ты чего сказал? — переспросил Сергей. — Улетаем с Эзеля? — Ходит такой слух. Ну давай, корешок. Выруливай. С этим «выруливай» и вышел Лунев из санчасти. И напрочь исчез из Сергеевой жизни. Ранним утром пришли командир полка с комиссаром. Обстановка, сказали, сложилась трудная, есть приказ авиагруппе покинуть Эзель, но машин осталось мало, весь техсостав забрать не удастся… Сергей слушал напряженно — и уже понял, понял… При первой возможности, продолжал комиссар, будет прислан самолет, вывезем оставшихся… Противник начал десантную операцию, но отбит… Эзель сдан не будет… Так что — выше, товарищи, боевой дух! Двух тяжелораненых унесли на носилках, для них нашли место в самолете. А легкораненые остались: старший сержант Писаренко и трое технарей, в их числе Сергей. Перед тем как их увезли в санитарной машине в расположение ближайшего стрелкового полка, зашел проститься с ними Жестев. — Как, Беспалов, голова? — спросил, сочувственно моргая рыжими ресницами. — Ну ничего, заживет. (У него получалось: «ницево».) Доктор говорил, касательное ранение. — Да, — прохрипел Сергей. — Внутрь не попало. — Во, молодец, — одобрил Жестев. — Раз шуткуешь, значит, порядок.
Глава шестая Баку. Ноябрь 1989 года
Надо Олежке суп сварить. Выхожу в кухню, начинаю мыть и резать овощи. — Ой, Юля-ханум! — Это соседка, внучка покойного дяди Алекпера, служащего банка. В ярком сине-красном халатике и сама яркая, хорошенькая, с подведенными карими глазками, она вбегает в кухню. Она всегда торопится, всегда бежит. — Здрасьте, Юля-ханум, — сыплет скороговоркой, — что-то вас давно не видно. — Здравствуй, Зулечка. Я позавчера тут была. — Да? А я не видела. — Зулейха ставит на газ огромный чайник. У них целый день пьют чай. — Ой, у меня такое расписание неудобное, прямо не знаю. У вас новый костюм, да? — Какой новый? Двадцать лет в нем хожу. — Да-а? Ой, Юля-ханум, что мне рассказали! Приятельница позвонила, говорит, они совсем с ума сошли, голые пришли на митинг! — Кто? На какой митинг? — Армяне в Степанакерте! — А почему голые? — Хотели все голые прийти, а потом решили, пусть только дети голые. А женщины в нижнем белье. — Да зачем им это? — Ну не знаю, Юля-ханум. Чтоб в Москве о них не забывали, да-а? — Зулечка, это, наверное, глупая выдумка. — Почему выдумка? Люди зря говорить не будут. — Ты спроси у своего Гамида. Он, наверное, в курсе событий. — Ой, Гами-ид! — Зулейха высоко поднимает черные полумесяцы бровей. |
