В следующий миг во дворцовый двор ворвется молодой швед в студенческой фуражке, преклонит колено перед связанным королем и освободит его от пут. Следом за ним прибежит огромная толпа шведов, в основном одетых по-крестьянски, они будут ликовать и кричать от радости, что король жив. А король обернется к молодому человеку в студенческой фуражке, который вызволил его, и спросит, что все это означает. Тогда молодой человек расскажет королю, что он, как некогда Густав Васа, ездил по стране, поднимал далекарлийцев, и вермландцев, и все прочее население, так что теперь страна свободна, русскому царю пришлось убраться восвояси.

Тогда шведский король, человек благородный, скажет, что теперь править Швецией должно его освободителю. «Русскому царю я свою корону не отдал, — скажет он, — но отдам ее тебе. Ты больше, чем я, достоин править храбрым народом».

«Большое спасибо, кузен! — ответит на это молодой человек в студенческой фуражке. — Никогда я не отниму у тебя корону. Но мой батюшка отказался от своих королевских прав, чтобы жениться на моей матери, и я был бы очень благодарен, если он будет восстановлен в оных правах и признан твоим родичем!»

Эта сцена кажется мне такой красивой и возвышенной, что на глазах у меня выступают слезы.

Понятно, в романе надо написать и о многом другом, ведь это лишь финал. Остальное придумаю, как только останусь в одиночестве и у меня не будет уроков.

Пятница 14 марта

Вчера старая Улла Мюрман решила всенепременно увидеть похоронную процессию принца Августа, и мне, Элин и Аллану позволили пойти с нею.

Мы отправились на ту улицу, по которой, как разузнала Угла, проследует похоронная процессия, и долго в ожидании стояли на тротуаре. Улла предупредила, что мы ни в коем случае не должны позволять оттеснить себя от края тротуара, ведь, если взрослые станут впереди нас, мы, поскольку ростом пока не вышли, ничего не увидим.

Пришли мы заранее и на первых порах, кроме нас, там почти никого не было. Но очень скоро весь тротуар заполнился народом, и не только тротуар, но и часть мостовой. Однако нас никто не отпихивал, и мы были очень довольны, что заняли такое превосходное место.

Как вдруг на улице появились марширующие солдаты, наконец-то есть на что посмотреть. Свейская лейб-гвардия, и Вторая гвардия, и флотские матросы. Свейская гвардия и Вторая гвардия прошли мимо, а матросы остановились и выстроились плечом к плечу по обе стороны улицы, так что мостовая между ними была пуста и похоронная процессия могла проследовать без помех.

Все бы ничего, да только вот матросы оттеснили на тротуар всех, кто стоял на мостовой, и мы — Элин, Аллан, Улла и я — оказались прижаты к стене дома. Перед нами очутились какие-то здоровенные толстяки, а перед ними еще и матросы — словом, когда появится похоронная процессия, мы явно ничегошеньки не увидим.

Таких, кого оттеснили, было много, они ругались и толкались, желая снова занять хорошие места по краю тротуара, но стоявшие там теперь даже и не думали уступать, твердили, что это их места, и по всей улице разгорелись ужасные перебранки. Одна только старая Улла молчала.

Когда же всё успокоилось и затихло, Улла протянула руку и легонько дружески похлопала по плечу крупную толстуху, что стояла прямо перед нами. Та повернула голову и бросила на Уллу злющий взгляд.

— Даже не пытайтесь! — сказала она. — Я с этого места нипочем не сдвинусь!

— Нет-нет, что вы, голубушка госпожа Петтерссон, — сказала Улла, — я ничего такого в виду не имела. Хотела только поздороваться со старой знакомицей. Я ведь много лет служила экономкой у аудитора Афзелиуса и завсегда покупала салаку в вашей лавочке на Рёдабударна.

Толстуха обернулась еще раз, глянула на Уллу и тихонько сквозь зубы чертыхнулась.