Изменить размер шрифта - +
Но радость оказалась недолгой, потому что наутро по всему пруду всплыли дохлые мальки. Печальное зрелище — тусклые, раздутые рыбки, брюшком кверху. А ведь еще накануне вечером они бойко шевелили плавничками, плавали бодрые и здоровые — прямо горько до слез.

И мы, дети, говорили друг другу, что, наверно, теперь папенька оставит эту затею. Ясно ведь, рыба в нашем пруду жить не может.

Однако несколько дней спустя мы услыхали, как папенька спрашивает Свена из Парижа, нет ли у него на примете — а он ведь за свою жизнь все здешние леса исходил — какого-нибудь лесного озерца, где водятся караси.

Свен из Парижа почесал затылок, призадумался, а потом отвечал, что, когда был мальчонкой, ловил вместе с отцом карасей в одном озерце, далёко в Гордшёских горах.

— Только ловили мы их не на крючок, — сказал он, — а квашней, обмазавши дно тестом, опустили ее в воду, и она враз рыбой наполнилась. Крупные были караси, блестели ровно золото, только вовсе несъедобные оказались. Принесли мы их домой и насилу уговорили маманю их приготовить. Они, твердила она, шибко отдают глиной, и была права.

Но в следующее воскресенье папенька послал Свена из Парижа в Гордшёские горы к тому лесному озерцу, чтобы наловил он там карасей. И Свен впрямь взял с собой старую квашню, кусок теста и латунный кувшин, чтобы нести в нем рыбу.

Причем затеяли они это вроде как тайком. По-моему, ни маменька, ни тетушка Ловиса не знали, куда отправился Свен. Знали только мы, дети.

Все воскресенье прождали, но Свен из Парижа так и не появился. И мы подумали, что он не сумел отыскать лесное озерцо с карасями, бросил эту затею и вернулся к себе домой.

В понедельник Свен из Парижа, как обычно, в пять утра пришел в усадьбу, прямиком на скотный двор, и стал помогать скотнице обиходить коров и выгнать их на пастбище. Про карасей он словечком никому не обмолвился.

После завтрака папенька спустился на скотный двор и сразу же столкнулся со Свеном из Парижа, который аккурат вез тачку.

— Ну, Свен, — спросил папенька, — ты нашел карасиное озерцо?

— Ясное дело, нашел, — отвечал Свен из Парижа, — хоть и пришлось цельное воскресенье по лесу шастать.

— А карасей-то наловил?

— Таких, чтоб в самый раз, не поймал. В квашню с тестом сплошь одна мелочь заплывала. Крупные-то, должно, на дне спали.

— И ты, стало быть, решил, что мелких брать не стоит?

— Да на что она нужна, мелкота-то, — сказал Свен из Парижа.

— А где латунный кувшин и квашня?

— Я их в людской оставил, как пришел нынче утром.

Мне кажется, папенька подумал, что его преследует странное невезение, но держался по обыкновению спокойно. Дал Свену из Парижа риксдалер за труды и велел нам, детям, сходить в людскую за кувшином и квашней и отнести их на кухню.

Но когда мы пришли в людскую и отыскали латунный кувшин, оказалось, он полон воды, а в воде плавает множество маленьких золотистых рыбок — краше просто не увидишь.

Мы со всех ног бросились к папеньке, показали ему рыбок, а он очень обрадовался и объяснил, что это самые настоящие караси. Почему Свен из Парижа не сказал, что принес их, никто не понял, хотя он, как говаривал папенька, всегда был с причудами.

Карасиков мы выпустили в пруд, и про то, что они там, знали только мы, дети, да папенька, он-то и велел нам помалкивать.

— Поглядим сперва, что получится, — сказал он.

Водосток перекрывала решетка, так что уплыть карасиная молодь не могла, но мы все равно опасались, как бы их не постигла судьба гордшёских плотвичек и окуньков. Однако ж наутро ни одного дохлого карася в пруду не обнаружилось.

Несколько раз в неделю папенька ходил с нами в клеть, насыпал нам в фартуки ржи, чтобы мы бросали ее в пруд на корм карасям.

Быстрый переход