|
Заметался туда-сюда, с криком да с бранью. Хватал руками воздух, будто норовил поймать кого-нибудь, и кричал:
— Покажите мне, где шахта! Не то удавлю первого, кто под руку попадется!
Шумел он как безумный. Однако ж никакой беды не приключилось, народ-то разбежался-попрятался, а сам он, как ни странно, к устью широкой шахты не приближался.
Гермунд снова бросился в траву. Дергался и дрожал всем телом, ломал руки и то и дело изрыгал жуткие угрозы.
И пока он лежал там да бесновался, так что ни один взрослый мужчина не смел к нему приблизиться, откуда-то объявилась полоумная Юханна Октопиус. Вышмыгнула, как всегда, бесшумно. Никто ее не замечал, пока она не подошла вплотную к Гермунду.
Маменька хотела поспешить к ней, предупредить, да только опоздала. Юханна уже взяла его за руку.
— Не бранись этак! — сказала она по обыкновению тихо и мягко. — Я пришла помочь тебе.
Все думали, Гермунд сей же час схватит ее за горло и удавит. А он хоть и разразился злобным диким хохотом, но вреда ей не причинил.
— Я пришла, — повторила она. — Они знали, что случится, и послали меня сюда. Я ведь родилась на свет только для того, чтобы помогать тебе.
Не иначе как было в ней что-то благотворное. Он взял ее руки, положил на свербящие глаза.
— Полоумная Ханна! — воскликнул он. — Полоумная Ханна! — Но по голосу было слышно, что это не ругань, а признательность.
— Ничего, что ты слепой, — сказала она. — У меня-то глаза есть.
Он был вконец беспомощен и несчастен и, пожалуй, воспринял как утешение, что есть человек, который любит его хоть слепого, хоть зрячего, слабого или сильного, злого или доброго, бедняка или богача.
Маменька пока что оставалась неподалеку. Не было у нее уверенности, что все это кончится добром, но тут она услыхала слова Гермунда:
— Приятно чувствовать на глазах твою руку.
Тогда маменька успокоилась. Пошла по своим делам и знаком показала остальным, чтобы расходились. Она, как видите, поняла, что свершилось великое чудо. Любовь-то правильно наставляла. Господь изначально назначил этим двоим быть вместе.
Тут тетя Нана умолкает, и мы благодарим ее, говорим, что вкусная питьевая вода в Морбакке действительно достойна иметь свою историю.
— Молодчина ты, Нана, — говорит тетушка Ловиса, — помнишь такое множество давних маменькиных историй. Я вот помню, она рассказывала, что колодезник этот ослеп, но давно запамятовала и как его звали, и все прочее.
— Да, Нана у нас молодчина, — кивает папенька. — Но ты уверена, что фамилия девушки была Октопиус? Звучит больно чудно.
Тетя Нана тихонько смеется.
— Ты совершенно прав, Густав. Ее звали иначе, однако я не хотела называть ее настоящее имя, вот и придумала совсем другое.
— Так-так, — говорит папенька, — вот, стало быть, как поступают настоящие рассказчицы.
— А отчего ты именно нынче вечером надумала рассказать эту историю, Нана? — спрашивает маменька. — Раньше я, по-моему, ее не слыхала.
— О-о, — чуть нараспев произносит тетя Нана, — да как тебе сказать. Намедни столько разговоров было о пруде, наверно, поэтому я…
Элин Лаурелль, улучив минутку, тоже задает вопрос:
— Вы полагаете, госпожа Хаммаргрен, надобно всегда верить, что любовь наставляет правильно? Выходит, незачем раздумывать да проверять, надо только следовать за нею?
Тетя Нана долго сидит молча, потом отвечает:
— Я так вам скажу, мадемуазель Лаурелль: я верю, что она наставляет правильно, только вот требуется большое мужество, чтобы подчиниться ей, а как раз мужества нам и недостает. |