На кухню вышла Марина, одетая, накрашенная, причесанная. Уже лучше, но ей уже нужен электрический, притемненный свет и мало водки. Тогда - ещё ничего.

Садись, пей кофе, поешь, мы с тобой вчера толком и не успели.

Марина с отвращением посмотрела на стол - ничего не хочется...

У тебя похмелиться осталось?

Конечно, есть, - сказала Наташа, - не осталось, так новую откроем. Как это вчерашний бутылки не забрал?

На что ему бутылки, разобьешь еще, сам купит! Есть теперь на что, ответила Марина, - а потом - торопился...

Наташа принесла бутылку виски:

Марина налила полную рюмку, посмотрела на Наташу, та покачала головой.

Понимаешь, Мариш, мне по делам, насчет денег надо срочно ехать и отошла к шкафу, как бы начиная собираться. Распахнула его.

Шкаф зиял почти полной пустотой. В углу гнездилось несколько одежек. Наташа с болью смотрела на эту пустоту и вдруг увидела край своего любимого черного пальто от знаменитого кутюра! Оно висело с самого края и как-то переместилось в угол... Она выта - щила его и заплакала. Только теперь.

Что ты ревешь? - удивленно спросила Марина.

Мое пальто... любимое... осталось. Я... думала, не в чем вый-ти... даже! - проговорила Наташа, уткнувшись в мягкую шерсть, пахнущую той жизнью - духами, сухими цветами, изяществом и доб-ротой... Да. Добротой.

Ну вот, какой ведьмак благородный - пальто тебе оставил! - насмешливо сказала Марина. - А у меня, сволочь, паспорт взял, а мне в командировку ехать надо! И сумку вон разодрал, что не по-чинить. А я её в фирменном магазине покупала. Чего она ему да-лась?

А Наташа просчитывала: пальто есть, ботинки новые, темно-виш - невые с заклепками, наверху стоят. Кое какие свитера и кофточки в нижнем ящике и что-то там ещё - белье, халатик, юбка... В об - щем, одеться можно, не так шикарно, как могла бы, но ничего! Она была рада, что пальто осталось. А шубу она сегодня же купит. И замок надо сделать. Срочно. А то живет, как на улице.

Марина, ещё выпив рюмку виски, наконец с сетованиями, завере - ниями в дружбе и скорой встрече, удалилась. Наташа закрыла дверь, приперла её креслом и наконец-то почувствовав себя лучше, сошел какой-то налет, будто грязью её вымазали, а сейчас чуть-чуть отмылась. Так с Мариной всегда, как только она появля - ется на Наташином горизонте. Она несет какой-то яд не яд, но от - менную гадость. Уж если так - разве можно таким людям крестить - ся? - Гнать их! А она крестилась, и Наташу поучает, и других, наверное, а сама стала ещё хуже. Надо проверять, что ли, этих крещеных, кто как живет и снимать с них кресты, в наказание! Тогда бы подумали. А так вывесят на грудь, будто это бижутерия - смотреть страшно! И ничего им, спокойно.

Потому что они думают, что вот, крестились, исповедуются, в цер - ковь заглядывают, и все грехи отпущены! А если ещё на храм да - дут! Тогда уж прямиком в рай. Это перед людьми так можно и перед священником тоже, ибо он - человек.

А для Высшего существа, где мера совсем другая - это жизненная мелочевка, которую они дают или крест, который вешают напоказ на волосатую или сисястую груди, ничего. Как это по-ла - тыни? НИХИЛ. НИХИЛ - НИЧТО. Но откуда им додуматься! Откуда Ма - рине додуматься, что делами надо идти на крещение... Благими на - мерениями, говорят, вымощена дорога в ад.

Ну, вот она и стала проповедником собственной конфессии. Си - дела бы уж и молчала. Она, с её немыслимым грехом и всем осталь - ным!

Наташа собралась и поехала к маме. Там обошлось, она наверте - ла маме такого, что сама понять не могла, откуда что бралось! В общем, мама дала и денег, и Алиске-крыске брошечку очередную, красивую, с опалом. Спросила, что Наташа делала? Наташа сказала, что убиралась в квартире и лежала в ванной. А вот завтра или послезавтра поедет на дачу. Мама хотела отправить с ней Гарьку, но Наташа воспротивилась. сказала, что ей в первый раз надо при - ехать одной.