– Моя дочь. Она пошла в гости к подруге и должна была вернуться еще полчаса назад.

У Бобби болело колено. Он прошел к своему столу и сел.

– Она ребенок, – сказал он. – А дети не всегда пунктуальны. Кстати, я редко звоню, опаздывая на тридцать минут. Расслабься. Она скоро придет.

– А если нет? – Голос Лейси дрожал.

Бобби пристально посмотрел на нее, и Лейси почувствовала себя не в своей тарелке. Она резко отвернулась и взглянула в окно на покрытую лужами автостоянку, где только начали зажигаться фонари.

– Робин не просто ребенок.

– Как это?

– Она мой ребенок. – Ее шепот прозвучал в комнате как полувысказанная мысль, которую еще следовало додумать.

– Так. И что это значит? Что она самая лучшая? Особенная?

– Это значит, что она не опаздывает. – Лейси повернулась к нему. – Я правильно воспитала ее. Робин ни за что не опоздала бы, не будь у нее уважительной причины.

– Я понимаю это так, что веселье и утрата чувства времени не являются уважительной причиной?

– Именно так.

Бобби пожал плечами, стараясь сохранять невозмутимость, но ему это никак не удавалось. Он не понимал, какие чувства вызывала у него эта ее тревога. Ощущение одиночества? Зависть?

Последнее слово взялось неизвестно откуда, и это разозлило Бобби. Он не завистлив, и ему не нужно внимание этой женщины. А даже если бы это было и так, он не из тех, кто стал бы завидовать любви матери к своей дочери. Но все же он не мог отрицать, что при виде Лейси в таком состоянии, в такой тревоге за дочь у него что-то сжималось в груди.

В памяти всплыл образ его собственной матери. Красивая, полная жизни женщина. И она ушла.

Бобби стиснул зубы.

– Раз ты так беспокоишься, позвони домой ее подруге.

– Я звонила! Ее там нет. Эмбер сказала, что Робин ушла более часа назад.

– Куда ушла?

– Она не знает.

– Что?

– Она не знает, не знает! Впрочем, это не важно.

Лейси возобновила свое хождение взад и вперед.

– Твоя ходьба делу не поможет, – заметил Бобби. – Иди ее искать.

Лейси протяжно вздохнула:

– Я не могу.

– Почему не можешь? Я присмотрю здесь.

– Моя машина на станции техобслуживания.

– Опять?

– Да, опять. Они должны вернуть ее утром.

Бобби выругался, поднялся с кресла и подобрал свои костыли.

– Тогда поеду я. Где мне ее искать? Где она любит тусоваться после школы?

– Робин не тусуется.

Бобби посмотрел на нее, натягивая на плечи свой кожаный пиджак.

– А следовало бы. Черт, Лейси, ведь и невооруженным глазом видно, что Робин – зажатый ребенок. По тому, как вытянулось ее лицо, Бобби решил, что вряд ли оскорбил бы Лейси больше, назвав ее ребенка уродливым.

– Ну послушай, – продолжил он. – Я только хочу сказать, что Робин – подросток, но вы с ней так себя ведете, будто ей сорок и у нее целый груз ответственности. Она должна больше смеяться, не должна быть так стеснена временными рамками, правилами и тысячью других вещей, о которых вы обе так печетесь.

Лицо Лейси вытянулось еще больше.

– По какому праву ты указываешь мне, как я должна воспитывать своего ребенка?

– Иногда полезно вспомнить себя ребенком, чтобы понять, как лучше обращаться с ними. Превращая ее так рано во взрослую, ты оказываешь услугу разве что только себе самой.

– Что это должно означать? – спросила она холодно.

– Это означает, что, делая из этой малышки взрослую, которая не тусуется и не совершает ничего предосудительного, ты облегчаешь себе жизнь.