Он раскрыл лопатник, достал две зеленые сотки и на секунду прикрыл ими глаза.

- Вот за эти самые глазки. За зеленые. За такие глазки любые бабы нас любить будут.

Слышавшие эту истину на каждой попойке, братки тем не менее согласно загудели.

- И мы, мужики, должны конкретно уметь бабе понравиться. А для этого нужно что?

- Лаю, бабки, филки, - послышалось со всех сторон.

- Вот! - довольно ухмыльнулся Червонец. - Поэтому мы с вами должны хорошо работать.

Было в его повадке помимо "чиста канкретного пацана" и еще что-то от менеджера-сетевика, чья задача подгрести как можно больше лохов и стричь с них купоны. Даже на этом печальном обряде он не мог не призвать братву с еще большей отдачей трудиться во имя и на благо…

- А Бастинда наша, - вспомнил он наконец, по какому поводу собрались, - она трудилась честно. Билась на всех фронтах, бля, и так, и сяк… Ушла от нас не вовремя, но мы не должны грустить. Давайте помянем Бастинду, блин. Вот.

От соседнего столика к Червонцу подгреб бригадир союзников с пузырем. Левый глаз у него косил с детства, но стрелять это не мешало, поскольку открытым при стрельбе Васек оставлял правый. Ну а кликуха у него была, понятное дело, - Кривой.

Червонец поднялся навстречу братану:

- Садись, Кривой, раздели мое горе. Васек наполнил стаканы, и они выпили, как и полагается, не чокаясь.

- Слышь, Червонец, я все понимаю, горе-беда. Но надо дальше жить, братуха.

- Ага, горе… - охотно согласился Червонец.

- Так я чего базарю, - гнул свое Кривой. - Ты ведь не оставишь дело просто так, да?

- Какое дело я должен оставить? - не понял Червонец.

- Не должен. Нельзя прощать, - продолжал поучать Васек, - не то станут говорить, что братву можно просто так - ни за понюх - валить. А за такое нужно засадить по самые помидоры, чтобы изо рта зубы выпали…

- Да о чем ты? В натуре - ни хрена не понимаю, - никак не мог врубиться хорошо накачавшийся Червонец.

- Да о бабе лабуха того, которого ты, в общем, это… Не она ли с Бастиндой подсуетилась? Я ведь тоже на суде был. Видел, как она на тебя смотрела, курва рыжая.

- Какая еще баба?

- Рыжая! Не помнишь, что ли? Ты же за решеткой сидел, трезвый, как лошадь, и не заметил! Она, говорят, в шалмане была, когда ты пианиста положил. А потом я ее в суде видел. Сидит, понимаешь, переодетая, загримировалась, но я ее все равно просчитал. Сидит в углу и зырит - молнии из глаз…

- Да ты чо? Она - и Бастинду? Да Бастинда ведь - чемпионка. Да и ваще… Там же все случайно вышло. На стройке этой…

- Случайно, говоришь? А за каким лешим Бастинда поперлась на эту долбаную стройку? Она у тебя чо - строитель? Может - штукатурша или малярша?

- Не, не малярша, - Червонец мотнул головой, которая вроде бы начала что-то соображать.

- Вот и я толкую тебе об этом. Что-то здесь не то. Не могла Бастинда на стройку пойти просто так.

- Погоди-ка… Говоришь, рыжая эта - баба того самого лабуха?

- Ну да, - хмыкнул Кривой, поняв, что до Червонца только теперь начало что-то доходить…

К столику вернулись Мокрый с Лехой Жареным, отходившие проветриться маленько.

- Слышь, братва, - заявил Червонец, - тут Васек вот интересное дело говорит. Бастинду-то нашу замочили…

- Ага. Ясен пень, - кивнул Мокрый, который на самом деле еще не понял, в чем дело.

Но Кривой знал, что говорит, поэтому, не теряя нити, упорно и целеустремленно продолжал внушать Червонцу:

- Ты, братан, видать, от горя слегка поляну не разглядел. Так я тебе сейчас кое-что разжую.

- Ну, давай, разжуй. - Червонец нахмурился, старательно притворяясь трезвым и деловым.