Погруженный в свои размышления, он совсем забыл о Бэри и о том, что держит в руке мороженую рыбу. Внезапное движение, испугавшись которого он вскрикнул и отскочил в сторону, вернуло его к действительности. На расстоянии десятка футов от него находилось какое-то животное. Дэвид стоял, затаив дыхание. И только увидев, что у животного всего один глаз, он облегченно вздохнул, поднял выпавшую из рук рыбу и ласково позвал:

— Бэри!

Бэри как будто только и ждал его зова и тихо заскулил. Протягивая рыбу, Дэвид снова позвал его. Несколько минут Бэри не двигался, потом лег на брюхо и начал медленно подползать к человеку.

Присев на корточки, Дэвид протянул рыбу; голодное животное схватило ее своими могучими челюстями и стало с треском разгрызать. Дэвид заметил, что Бэри силится открыть свой второй глаз: припухшее веко дрожало, мускулы судорожно двигались. Он наклонился и, положив одну руку на голову собаки, двумя пальцами другой руки осторожно приподнял распухшее веко и стал слегка массировать пораненные мускулы. Бэри перестал есть, тихо взвизгнул и закрыл свой здоровый глаз. Наконец Дэвид встал и направился назад к хижине, а Бэри проводил его до края маленькой поляны.

За время его отсутствия Мукоки и отец Ролан приготовили постели из веток. Когда Дэвид вошел в комнату, индеец уже лежал, завернувшись в свое одеяло, а отец Ролан чистил винтовку Дэвида.

— Завтра вам надо будет немного попрактиковаться в стрельбе. Как вы думаете, вы попадете в оленя?

— Сомневаюсь.

Улегшись в постель, Дэвид, обуреваемый мыслями, долго еще не мог заснуть. Он слышал ровное дыхание Мукоки и отца Ролана, которые быстро заснули, а сам он все не мог сомкнуть глаз. Он без конца думал о Тэвише и девушке, а вместе с ними о таинственной женщине в поезде. Дэвид пытался бороться с самим собой, внушал себе, что его предположения бессмысленны, что он дал волю воображению; твердил себе, что та ужасная связь между Тэвишем и девушкой, мысль о которой пришла ему в голову, совершенно невероятна. Но разубедить себя он не мог. Наконец Дэвид заснул; сон его был полон разных видений. Когда он проснулся, в хижине снова горел фонарь. Отец Ролан и Мукоки уже встали. В печке трещал огонь.

Следующие четыре дня окончательно порвали цепь, связывавшую Дэвида Рэна с той жизнью, от которой он бежал, когда отец Ролан встретил его в трансконтинентальном экспрессе. Это были четыре чудесных дня упорного продвижения прямо на Север. Стояли солнечные морозные дни, а по ночам ярко горели звезды и светила полная луна. В первый из четырех дней Дэвид прошел на лыжах пятнадцать миль. И в эту ночь он спал под прикрытием бальзамной ели, росшей около большой скалы; разложенный ими костер нагрел скалу, и она хранила тепло до самого рассвета. Второй день ознаменовался еще одним большим шагом вперед в деле ознакомления Дэвида с жизнью в дикой стране. В лесу на снегу виднелись многочисленные следы копыт и когтей. Отец Ролан часто останавливался и воскрешал перед Дэвидом написанную на снегу историю. Он показывал ему, где лисица молча преследовала полярного кролика, где стая волков изрыла снег в погоне за обреченным на гибель оленем; а в пустой чаще, где и олень, и лось вместе искали защиты от бури, он подробно объяснил, как различать столь похожие следы того и другого. В эту ночь, пока они спали, Бэри пришел к их стоянке; утром в десяти шагах от своей полянки они увидел его постель — вырытую в снегу яму. На третье утро Дэвид убил оленя. А ночью ему удалось подманить Бэри почти к самому костру и, сидя на своем месте у огня, он кидал ему куски сырого мяса.

Дэвид сильно изменился. Три дня пути и три ночевки под открытым небом начали чудесную работу, о которой говорил отец Ролан. Лицо Дэвида потемнело, стало зарастать бородой; под действием холода и ветра его уши и щеки покраснели; его мускулы окрепли, прежняя слабость исчезла. «Корни вашей болезни в мозгу», как-то сказал ему отец Ролан, и теперь он в этом сам убедился.