– Если впервые в жизни, то можешь загадывать желание, обязательно сбудется.

Настя из «Зверя» выдала мне этот совет, не открывая глаз. Она полулежала на песке, откинувшись на локти и подставив солнцу лицо, живот и тугую загорелую грудь. Соски нахально целились в небо. Две другие девчонки тоже загорали топлесс.

– Желание... Столько всего надо, не знаю, на чем остановиться, – пробормотала я, удивляясь смелости девчонок.

Хотя, похоже, они не единственные. Вон там девушка с парнем тоже загорает без лифчика. А вон тетка в годах развесила то, что когда-то было бюстом. Может быть, и мне не терпеть эту сырость на груди, а скинуть мокрый лифчик и позагорать «в натуре»? Уж грудь-то у меня гораздо лучше, чем у той женщины, а она не комплексует.

– Ну выбери самое-самое! – Настя по-прежнему не открывала глаз. – Я, например, всегда загадываю желание про то, чтобы в моей жизни случилось чудо.

– Да? Слушай, а ведь точно. Неприятностей всяких в жизни всегда с избытком, а чудес и не бывает почти.

«Чуда хочу. Пусть в моей жизни будет чудо», – пожелала я.

А сама подумала, что уж если и хочу какого чуда, так такого, чтобы вернуло меня в возраст этих девчушек. Чтобы я опять стала молодая, стройная, беззаботная. И обязательно – уверенная в собственной неотразимости и в своих силах. Может быть, тогда моя непутевая жизнь сложилась бы по-другому.

Глава 5

В двадцать три года я выглядела ничуть не хуже этих девчушек. По крайней мере на фото, оставшемся с тех времен, я похожа на Нину из «Кавказской пленницы»: «комсомолка, спортсменка и просто красавица». У меня на снимке прическа-каре с челкой до бровей, глаза в пол-лица и тонюсенькая талия, в контрасте с широкой юбкой-колоколом – просто осиная. Внизу карточки надпись – «Пятигорск—1991». Это был последний год советской власти и первый мой самостоятельный выезд за пределы Челябинска. Путевку в пятигорский санаторий мне достал папа, и я поехала попить минеральной водички, подлечить скукожившийся во время защиты диплома желудок.

В санатории соседкой по номеру оказалась двадцатишестилетняя Зина из Ростова. Мне, домашней девочке, впервые вырвавшейся из-под родительского присмотра, Зина показалась бывалой и опытной. Она красиво курила, щурясь и потряхивая соломенными волосами. Так же, щурясь и потряхивая волосами, говорила о мужчинах. По ее словам, выходило, что девушка она в этих делах опытная, мужиками может вертеть, как захочет, и вообще знает, что им нужно и как сделать, чтобы мужики валились к ногам.

Я этих секретов не знала. Те, которыми со мной делилась мама: девушка должна быть скромной и опрятной; серьезные мужчины на всяких вертихвосток внимания не обращают; приличная девушка должна вести себя сдержанно и целомудренно, иначе ее примут за девицу легкого поведения – почему-то не срабатывали. Все институтские годы я себя вела скромнее некуда. Волосы, которые почему-то у меня ниже лопаток не отрастали, заплетала в толстенькую короткую косичку и закалывала на затылке. Носить их распущенными, по маминому определению, означало «ходить лахудрой». Джинсы отец считал слишком вызывающей одеждой. Из косметики пользовалась только тушью для ресниц и бледной помадой в цвет губ. Короче, все скромно и опрятно, специально для серьезных мужчин.

По всей видимости, серьезных мужчин в нашем институте не водилось. По крайней мере тех, кто мне понравился бы. За все пять лет, что я училась, со мной познакомиться хотели дважды. Весной, в конце первого курса – дистрофичный очкастый пятикурсник Гена. Он был старше меня аж на восемь лет, и я приняла его приглашение в кино отчасти из сострадания к его усилиям (парень очень волновался), отчасти из интереса: как это – пойти в кино со взрослым мужчиной? Гена жил в общежитии, там я с ним и познакомилась, бегая в гости к девчонкам из своей группы.