— Как давно ты перестала ходить в школу?

Я не смогла вспомнить и смутилась от этого.

— Ну а в старшую школу ты перешла?

— Перешла. Тот год был последним. Я не могу точно сказать, когда перестала ходить туда, но помню все, что мы прошли по всем предметам. Почти все.

— А вернуться в школу, — улыбнулась доктор Кэй, — ты хотела бы?

С тех пор каждый день, после обеда, ко мне приходил больничный учитель. Доктор Кэй никогда не упоминала об этом, но я знала, это она — ее безмолвная магия. Она раздобыла мне Библию, ведь я любила почитать перед сном что-нибудь знакомое. Она всегда чувствовала момент, когда меня начинали утомлять вопросы следователей, и захлопывала блокнот, оканчивая тем самым нашу беседу. Поэтому я старалась побольше разговаривать с ней, даже когда меня охватывало раздражение, — это было мое спасибо.

Разговаривали мы и о будущем.

— Задумывалась ли ты когда-нибудь о том, что бы тебе хотелось делать?

— О профессии?

— О профессии и не только. Где бы тебе хотелось жить, что повидать, какие занятия попробовать.

— Мне нравилась история, — ответила я. — В школе. И математика. Мне многие предметы нравились.

— Вот как? — Она глянула на меня поверх очков. — Это нам пригодится.

— У меня была книга «Мифы Древней Греции», — сказала я. — Пожалуй, я хотела бы побывать в Греции. Мы с Эви решили, что когда-нибудь вместе туда отправимся. Мы рассказывали эти мифы друг другу.

— И какой был твой любимый?

— Про Минотавра, конечно. Но Эви он казался страшным. Ей больше нравился про Орфея и Эвридику.

Доктор Кэй убрала блокнот и положила руку рядом с моей, но так, чтобы не коснуться меня.

— Ты непременно побываешь в Греции, Лекс, — сказала она. — И будешь изучать историю, математику и массу других предметов. Я больше чем уверена в этом.

Специалисты, которые занимались с нами, пришли к выводу, что наилучший шанс вернуться к нормальной жизни нам даст усыновление. После долгих раздумий нас решили пристроить в разные семьи. У каждого имелись какие-то свои особенности и потребности, а общение друг с другом только затормаживало процесс реабилитации; кроме того, нас было много. Я, конечно, не знаю наверняка, но мне кажется, что на этом решении настаивала доктор Кэй — именно она боролась за него у белой магнитной доски с нашими фотографиями. Вопреки всему, она верила, что время и занятия помогут нам сбросить с себя прошлое, как вышедшее из моды пальто, которое вообще не стоило покупать.

Лихорадочная деятельность, имевшая место в тот период времени, доходила до нас в последующие месяцы и годы в виде лаконичных заключений.

Самых младших разобрали первыми — они были как пластилин, и выправить их казалось гораздо проще.

Ноя отдали семейной паре, пожелавшей остаться неизвестной даже для нас, — доктор Кэй одобряла такой подход, и второй, и третий психологи тоже. Из времени, проведенного на Мур Вудс-роуд, Ной не будет помнить абсолютно ничего. Первые десять месяцев его жизни можно с легкостью стереть, как будто их никогда и не было.

Гэбриела усыновила местная семья, которая пристально следила за ходом дела и впоследствии сделала ряд громких заявлений, требуя уважать их право на частную жизнь.

Далилу — самую фотогеничную из нас — удочерила супружеская пара из Лондона, которая не могла иметь своих детей.