— Ай Цзи! — позвала она из люка. — Отнеси шампанское вниз, когда мы остановимся, и положи несколько бутылок на лед.

Он нагнулся над штурвалом так, чтобы можно было видеть полутемную каюту, где она проводила время.

— Хорошо, Тай-Тай.

— Потом ты свободен на ночь.

— Спасибо, Тай-Тай. Я останусь.

— Но сегодня новогодняя ночь. Тебя, наверное, ждет подружка. У тебя ведь есть подружка?

— Да, Тай-Тай.

— Тогда отправляйся к ней. И прихвати с собой бутылку шампанского. С Новым годом!

Гонконгский закат, прочитал когда-то Ту Вэй Вонг в глянцевой книжке, настолько романтичен, что может смягчить сердце самого безжалостного и черствого магната. «Какая чушь!» — подумал он. Такое мог сказать только абсолютный невежда. Закат в Гонконге был подобен всему прекрасному — чем ослепительнее красота, тем острее желание обладать ею.

Он наблюдал за финальными приготовлениями к новогоднему торжеству со своего любимого места — низкого подиума, на котором стояли кресло и письменный стол, — в стеклянном углу бального зала «Волд Оушнз-хауса», образованном сплошными окнами из толстого листового стекла. Наверху располагался офис. Этот наблюдательный пункт был отгорожен от бального зала низкими стеклянными горками, в которых стоял фарфор, — там даже была чаша, которой пользовалась последняя вдовствующая императрица. Ту Вэй Вонг купил ее за восемь миллионов американских долларов на аукционе «Кристи», где его агенты получили инструкцию постоянно торчать, чтобы вернуть шедевры китайского искусства в Китай.

Из своего мягкого кожаного вращающегося кресла он мог видеть в одной стороне своих молодых слуг, сновавших туда-сюда по залу, и Гонконг — в другой стороне. Заходящее солнце окрашивало город и небо в сумеречно-розовый цвет, и залив стал голубым. Он мог видеть несколько построенных в Китае кораблей своего флота и лайнеров, везших пассажиров.

Ночь упала стремительно, как это бывает в тропиках. Миллионы окон квартир и офисов, фабрик и магазинов заблистали, как калейдоскоп, и отражения сверкающей неоновой рекламы сигарет, кино- и фотокамер и часов задрожали на атласной темной глади воды красными и зелеными бликами. Корабли, катера, паромы, буксиры и лихтеры сновали по гавани. Джонки плыли без огней.

Ту Вэй видел множество прожекторов — пучки света, вырывавшиеся с темных крыш башен офисов, образовывали световые дорожки, которые упирались в холмы. Там и здесь, у подножия зданий, фонари и сверкающие витрины освещали потоки людей, возвращавшихся домой с работы или спешащих на бессчетные вечеринки, которые закончатся только утром. Но хотя была ночь и канун Нового года гуйло, сварщики продолжали работать, и огоньки подмигивали городу — голубые острые искры протыкали темноту, и неожиданные вспышки белого цвета, как на дискотеке, импульсами освещали скелеты строящихся зданий.

Ту Вэй опять повернулся к бальному залу, который сумеречно переливался. Он поднял сморщенную руку и сделал манящий жест. К нему тут же подбежал красивый юноша.

— Шампанского.

— Слушаюсь.

Лишь считанные единицы из все еще живых на побережье Китая отваживались называть его в лицо Ту Вэем. Он был Дедушкой для своего китайского штата, сэром Джоном — для англичан и Вонгом Ли — для каэнэровцев. Кое-кто из местных журналистов, ведущих колонки сплетен, настойчиво называли его Ту Вэем, пока один из них не лишился пальцев, необходимых для печатания на машинке. Международные журналы изредка осмеливались на прозвище, и он с нетерпением ждал минуты, когда они тоже сочтут благоразумным не размахивать перед быком красной тряпкой.

Юноша быстро вернулся со сверкающим бокалом. Ту Вэй поднес его к губам, а затем отставил руку в сторону, чтобы видеть бегущие вверх пузырьки.