— Ладно, переживем. Я, как вам говорил уважаемый Карен, зовусь Танеида Эле, Та-Эль, по прозвищу…гм… белобрысая то ли чума, то ли холера, не помню точно.

— А мое прозвище — Денгиль, с ударением на последний слог, что похоже и на мое крестовое имя, и на тюркское слово «тонкий, стройный». Иногда меня именуют еще и «Волчий Пастырь», но я такого не люблю.

— Угу, поняла. Серые такие волки. Перевертыши. И имя свое оттого слегка подзабыли.

Он слегка усмехнулся — без обиды, вроде с сочувствием. И тотчас же воскликнул:

— О, да у вас кофием пахнет! Натуральным и свежесмолотым. Давненько не нюхал. Разрешите, я приготовлю нам по чашечке, а то всухую разговор куда-то не туда завернул. Да, а пистолет какой марки?

— «Кондор-Магнум», — сказала она машинально.

— Понятно. Той серьезной модификации, что пробивает насквозь дубовую столешницу и устраивает тебе форменный переворот в кишках. Послушайте, ведь куда как гадко помирать от перитонита! Положите лучше руки на стол, можете и пушку вынуть из-под правого бедра, я не воспрепятствую. Душевный комфорт прежде всего, и уж лучше пуля во лбу, чем в завтраке.

Она почти не шевельнулась, только уселась посвободнее. Тем временем Денгиль, отвернувшись от нее, колдовал над спиртовкой: зажег синее пламя, поставил на него металлический подносик с двумя джезвами и смотрел, как колышется на них бурая тяжелая пена, похожая на лаву.

— Вот цейлонцы, пока не погибли их кофейные плантации, обдавали паром несмолотые зерна, жарящиеся на решетке. Самый ароматный кофе получался, куда уж нам теперешним! Мусульманские суфии тоже знали в этом толк: говорят, что они и были первооткрывателями сего напитка, приближающего к лицезрению Бога, но, пожалуй, врут. Ладно, у меня готово. Чашки найдутся? Не пить же нам обоим прямо из турочек, неуважение выйдет. Вам как, с сахаром, с сахарином или без?

Свою чашечку она демонстративно приняла обеими руками. Денгиль уселся в кресло напротив. Фарфор казался еще нежнее в его пальцах, изящных и загрубелых одновременно. Время от времени он прислушивался к ужасающему лязгу и вою, доносившимся снизу, наклонив голову к плечу и удовлетворенно хмыкая. Глаза его сквозь полуопущенные веки изучали ее лицо, это не было для нее неприятно, скорее напротив.

— А и правда, такой женщины, как вы, я не знал, — сказал он внезапно.

— Ну да, конечно: у всех прочих не было ствола под филейной частью.

— Кстати, убрали бы его оттуда. Еще себя пораните.

— Так он уж давно в кармане и на предохранителе.

Оба прыснули; Денгиль — чуть ли не себе в чашку.

С ним было на удивление покойно и счастливо — как тогда, когда Того, сторожа ее, наваливался на ноги тяжелой и горячей своей башкой. И она даже почти не удивилась внезапным его словам:

— Бог создал ину Та-Эль для Денгиля. Скажи, разве не так?

— Я ведь меченая, Волк, некрасивая.

Кто подсказал ей эти слова, в которых было согласие?

В ответ он поднялся, распахнул ей одежду на груди и поцеловал прямо в шрам напротив сердца.

Первое, что она услышала после блаженной гибели, были тихие слова:

— Положи меня, как печать на сердце твоем, как перстень на руку твою, потому что крепка, как смерть, любовь… и стрелы ее — стрелы огненные.

— Это ты говоришь, Волк?

— Прости, — светлые глаза его смеялись, не поймешь, над нею или над собой, — в такие возвышенные минуты меня обычно тошнит любовными стихами всех времен и народов.