— Но Пол — мой сын, — запротестовала Доротея.

— И он пытается похитить книги Валентина.

— Ох, дорогой!..

Пол начал колотить в переднюю дверь.

— Матушка, впусти меня немедленно.

— Быть может, впустить его? — заволновалась Доротея.

— Пребывание снаружи ему не повредит. Сейчас не так уж холодно, а он может посидеть в машине. Или поехать домой, конечно.

— Иногда Пол так неприятен, — горько сказала Доротея.

Я поставил книги обратно на полки. Те, которые Пол выбрал, чтобы похитить для начала, были в самых роскошных переплетах — недавно опубликованные биографии чемпионов скачек, считавшиеся у знатоков почти бесценными. Я догадывался, что именно тщеславие Пола лежало в основе тех планов, исполнению которых помешали его мать и я.

Я не склонен был недооценивать опасность оскорбленного тщеславия с тех пор, как сделал страшный фильм о реально жившем фанатике-культуристе, который убил свою подружку за то, что она бросила его. Я должен был понять его, я влез в его сознание, и я ненавидел это.

Пол тяжелой рукой непрестанно колотил по двери и неотрывно нажимал на кнопку звонка. Но результатом этого был не резкий, выматывающий нервы монотонный звук, а куда менее невыносимое безостановочное тихое «динь-дон» — тихое потому, что Доротея уменьшила громкость, чтобы звонок не тревожил больного Валентина.

Я посмотрел на часы. Было без пяти шесть. Вероятнее всего, доктора можно было ожидать только через час, но до начала моего собственного рабочего дня оставалось полчаса.

— Ох, дорогой, — сказала Доротея едва ли не в десятый раз, — я хочу, чтобы он перестал.

— Скажите ему, что впустите его, если он пообещает оставить книги в покое.

— Вы думаете, он согласится? — с сомнением спросила она.

— Есть шанс, — ответил я.

Я предполагал, что ему не слишком захочется терять лицо перед разбуженными соседями: только дурак может позволить застать себя выставленным из дому, словно нашкодивший мальчишка, своей престарелой матерью.

С видимым облегчением Доротея объявила условия, на которые ее сын неохотно согласился. Она отперла дверь и впустила его, но на это я благоразумно не стал смотреть, поскольку легчайшая улыбка на моем лице могла быть принята им за насмешку, и он завелся бы опять. Бывало, что автомобилисты расплачивались за то, что втискивались между другими машинами.

Я ненадолго остался в гостиной Валентина, закрыв дверь, пока мать с сыном разбирались на кухне. Я сел в кресло напротив того, которое больше не занимал старик, и стал думать о том, как легко, сам того не ожидая, нажил врага в лице Пола Паннира. Я подозревал, что на самом деле он не столько хотел забрать сами книги, сколько убрать из жизни своей матери меня и мое влияние, чтобы контролировать и распоряжаться ее будущим так, как будет лучше всего с точки зрения его личного благополучия.

По крайней мере, я надеялся, что это так.

Очень неприятно, что я оказался втянутым в это во время съемок фильма.

Я бесцельно смотрел на полки с книгами, гадая, есть ли здесь действительно что-то ценное. Если есть, то Валентин ничего не знал об этом, я уверен. Когда я упомянул о возможности написания им автобиографии и он отверг эту идею, он не ссылался ни на какие дневники или другие необработанные материалы, которыми мог бы воспользоваться кто-либо другой. Но, сидя тут, я думал, не заключил ли случайно Пол какого-либо соглашения с писателем или редактором, чтобы продать бумаги Валентина и поделить гонорар. Никакая биография Валентина не принесла бы особого богатства, но Пол, по моему предположению, согласен был и на скромное вознаграждение.