|
Для него высшей ступенью человеческой эволюции было кресло какого-нибудь главы районной администрации или мэра города. Маленького такого городка Заливинска с тридцатью тысячами населения, состоящего из одних работяг, их забитых, замученных жен да детей-шакалят, сбивающихся в стаи уже в девять и мнящих себя настоящей крутой братвой. Это не было жизнью. Люди так не живут. Город, населенный зомби, пропахший постными щами, машинным маслом и безысходностью, уже умерший и теперь разлагающийся, год за годом, незаметно, но неумолимо. Димка это понял не сейчас, гораздо раньше, попав же в Москву, утвердился в своем мнении окончательно. Он отлично понимал отцовскую жизненную философию. Не разделял, конечно, но понимал очень хорошо. Родители — власть, дети обязаны слушаться. Право на самостоятельные решения — блажь. Кремниевый папа, заводская гордость, убежденный партиец, втайне ненавидящий всех, кому чуть больше повезло в жизни; никогда не поднимающий голоса против кого бы то ни было без предварительного согласования с вышестоящими «товарищами»; радеющий на кухне, под водку, за социальную правду, а на митингах — за равенство и справедливость, сводящиеся к банальному шариковскому «отнять и поделить»; стальной, железобетонный папа, замкнувшийся в своем собственном мирке и не желающий принимать то, что лежало за границами его взглядов на жизнь. Он умер еще при рождении. Осталось лишь тело, живущее рабским трудом.
— Успокойся, — сказала идущая рядом Мила и слегка сжала Димкину ладонь прохладными пальцами. — Да, — мрачно ответил Димка. — Успокоишься тут. Как подумаю, что с батей беседовать придется, — в жар бросает. — Ну хочешь, я с ними поговорю. Объясню все. Димка посмотрел на Милу. «Счастливая, — подумал он с раздражением. — Никаких проблем. Хочешь — поговорю, не хочешь — не поговорю. Хотя… Какие могут быть проблемы, когда матушка с батей то ли ученые, то ли кинематографисты какие-то. Мотаются по загранкам две недели из четырех. Еще бы с такой семейкой и проблемы были». — Поговорить? — снова спросила Милка. В глазах ее отчетливо читалась готовность сделать для него все, что только возможно. — Да ладно, — буркнул, отмахнувшись, Димка. — Сам поговорю. Ты моего батю не знаешь. Он тебя даже слушать не станет. Обложит матюками — и весь разговор. — Твой папа? — Угу, — Димка мрачно кивнул. — Он что, со всеми так разговаривает? — Угу, — Димка кивнул еще раз. — Со всеми. Кроме вышестоящих. — Надо же, а я думала, директора другие. — Кино советское поменьше смотри. Мила хмыкнула озадаченно. Ей, видно, и в голову не приходило, что шестидесятипятилетний мужик может кого-то послать матом. Они прошли через высокие деревянные двери телеграфа и в подковообразном гулком холле свернули налево. В зал телефонных переговоров Димка шагнул с тем отчаянием, с которым приговоренный шагает на эшафот. Милка крепко держала его за руку, стараясь ободрить, но он этого уже не чувствовал. В нем смешались страх, отчаяние и злость. Страх перед отцом, злость на себя за страх и на родителей как на причину страха. Отчаяние за рушащуюся жизнь. Зал был полон народа. Сидели, стояли, смотрели в пространство, читали книги и газеты, прохаживались вдоль ряда телефонных кабин, пустых и занятых. Дима не без облегчения подумал, что, может быть, ему повезет и заказ не примут, или ждать придется слишком долго, или родителей не окажется дома, словом, что разговор придется отложить на неопределенный срок. У него будет оправдание перед компанией. Приветливая девушка, отгородившаяся от посетителей толстым стеклом, взглянула на Диму с улыбкой. — Заливинск, Новгородская область, — сказал тот, стараясь выглядеть спокойным и чувствуя, как пот, текущий со лба, ручьями заливает лицо. |
