— Делай, что твой командир сказал. В больницу нас!

— В машину их! — Серега резко развернулся и пошел со двора.

Нас подняли, сняли наручники, поддерживая под руки повели к машине. Возле ворот стоял обычный УАЗик без тента. На месте старшего сидел Серега. Нас посадили сзади на пассажирские сиденья, села охрана. Поехали.

Минут через десять приехали к районной больнице. Выгрузили нас. Серега и один телохранитель пошли внутрь здания. Симпатичная больница, двухэтажная, белая, — двор, огороженный каменным заборчиком, утопает в зелени. Красиво, очень красиво. Мы достали сигареты и закурили, присев на бампер машины. Стоять было больно.

Вышел охранник, он же — по совместительству — телохранитель, позвал нас. Поплелись.

Встретила дежурный врач. Женщина лет двадцати трех, симпатичная. Белый халатик ей явно был к лицу и подчеркивал ее хорошую фигуру. Ей, видимо уже объяснили кто мы и что надо. Она смотрела на нас с чувством нескрываемой жалости. От врачей нечасто этого дождешься!

Она объяснила, что уже никого нет, поэтому она сможет только сделать предварительное обследование, оказать первую медицинскую помощь по мере необходимости и накормить нас.

— Помыться, побриться можно? — спросил я.

При этом я старался держаться как можно бодрее, может, удастся и позаигрывать с ней. Хотя с нашими разбитыми мордами, да при таком эскорте явно ничего не получится. Можем лишь вызывать жалость. «Подайте на пропитание убогому!»

Нас сразу провели в душевую. Одежду мы свою бросили на входе. Не одежда, а лохмотья, пропитанные кровью, потом, страхом и болью.

Душ, мыло, мочалки! Господи! Как хорошо! Тела болят, ноют, но радуются вместе с нами чистой воде. Мы трем себя отчаянно, трем друг другу спины, моемся долго, растягиваем удовольствие. Господи, как хорошо! Ссадины чешутся и при каждом движении отдают болью, но все равно — блаженство.

Один телохранитель постоянно находится при нас. Второй принес бритвенный станок с безопасным лезвием, и что-то сказал своему приятелю, показывая на нас и станок.

— Как думаешь, что он ржет? — спросил Витя, намыливая лицо мылом.

— Судя по его тупой морде, скорее всего этим станком бреют перед операцией всякие интимные места. Или покойников.

— Фу, какая гадость! — Витя брезгливо посмотрел на станок, который держал в руках.

— Тебе не все равно? Если нас не расстреляли, то неужели ты будешь какой-то заразы бояться? — спросил я, осторожно потирая бок, который сильно болел.

— Плевать! В училище и не такое было! — Витя начал бриться.

Зеркала не было, поэтому приходилось делать это на ощупь.

— Вот видишь! А ты боялась! Даже юбка не помялась и мамка ничего не узнает!

Потом побрился я. При выходе из душевой мы обнаружили, что наших лохмотьев нет, а лежат два больничных халата и трусы, тапочки больничные. Не все было впору. Но и на этом спасибо, как говорится.

Потом нас накормили. Но как это больно! Желудок резало, голова кружилась. Тошнота подкатывалась, чуть не стошнило. Витя так же мучался.

Потом женщина-врач нас осмотрела, смазала все ссадины и синяки йодом. При этом она шептала что-то. Очень выразительно смотрела на нашу охрану, и что-то говорила на азербайджанском. Эти коалы-переростки с оружием поеживались, топтались на месте и пытались ей что-то объяснить. Но она, видимо, не соглашалась с ними, показывая на наши ссадины и синяки. Затем сделала нам обезболивающие уколы и дала таблетки.

Палата наша находилась на втором этаже. Не палата — люкс. А там… А там были белые простыни!

Мы легли.