Интересно, что атависту за это ругательство ничего не было. Нет, я понимаю, что иначе тогда нельзя было, капитан бы не поверил. Но всё равно неприятно. Меня бы за такое сразу на клавишу, а ему — ничего, словно так и положено! Несправедливо всё-таки.

А Катарина мне письмо прислала — с благодарностью. Я сначала даже не влетел, а когда дошло — приквазарил. Настоящее, рукописное! Кто из наших может похвастать тем, что ему девчонка — пусть даже и такая соплюха — сама письмо написала? Не записала, не надиктовала, не набила даже — а именно накорябала, как в глухой древности, настоящим световым карандашом по настоящей пластбумаге! Соплюха соплюхой, а с понятием. Я даже решил, что обязательно ей отвечу в том же стиле — вот только научусь эти факаные буквы выцарапывать не так криво, а то нехорошо как-то. Она вообще-то кульная, я с ней потом по комму общался, нормально. Хоть и атавистка, но вовсе не такая бесячья, как наш. Просила про звёзды рассказать. А мне чё — трудно, что ли? Сейчас мы далеко, связь уже не берёт, но будем возвращаться — опять с ней поболтаю.

А с нашим, корабельным, я больше вообще разговаривать не буду. Опять он меня уделал. И ещё смеётся, словно бы так и надо. Нет, ну не обидно, да?!

Ругательство — ладно, а вот откуда он узнал, кто из двоих наших гостей — убийца?…

Как догадался?

Я ведь не успел ему тогда ничего сказать! Вообще ничего! Ни про гормоны, благодаря которым я всё вижу, ни про этого, у которого руки… я даже пальцем в него ткнуть — и то не успел!

Ну вот что за зараза. Как он это делает?!

Так и хочется выругаться, и обязательно неполиткоректно.

И, кстати, всё-таки… что же это за ругательство такое — негр?

8. Несмеян (цикл «Мы с тобой одной бронзы»)

— Почему ты не рассмеялся? Ну почему?!

Почему в конце мая всех так и тянет на глупые вопросы? Магия белых ночей действует, что ли? Нет ответа. Лучше и не спрашивать. Лучше вообще никого ни о чём не спрашивать. И не отвечать. Никому. Никогда. Не присматриваться. Не прислушиваться. Не обращать внимания. Смотреть расфокусированным взглядом вдаль, за реку, туда, где белая ночь растворяет город, словно горячее молоко — кусок рафинада, где всё обманчиво и эфемерно, словно на границе между явью и сном, и где так легко почувствовать себя живым…

— Впадлу тебе было, да? Не по понятиям это, братуха! Ну жалко тебе мячик, понимаю, так ведь никто и не зарится! Что твоё — то твоё! Просто засмейся! Просто!! Что, так трудно?!

Над водой прозрачной вуалью стелется лёгкая дымка, плещет волна о гранит, то ли корабли у причала качают мачтами, то ли тебя самого качает слегка, не понять. И никого не удивляет идущая по Адмиралтейской набережной полупрозрачная девушка в длинном платье и с зонтиком от солнца, хотя никакого солнца нет и в помине…

— Тебе со мной и разговаривать впадлу, да? А я всё равно не уйду! Жить тут буду, понял, нет?! Моя рюмка никуда без меня не денется, успею ещё… Тише! Вот, опять… Ну хоть сейчас-то, ну пожалуйста!!!

Пряди тумана кажутся волосами пресноводной русалки, бесшумно скользящие корабли — призраками железных драконов, а дома на противоположном берегу — сказочными замками, полными прекрасных принцесс и заколдованных принцев, которые, конечно же, обязательно полюбят друг друга, поженятся и будут жить долго и счастливо…

— Ты меня любишь?

Двое сидят на гранитных ступеньках у самой воды; высоко над их склонёнными друг к другу головами замер бронзовый лев. Льву скучно: сколько он таких уже перевидал, сколько ещё предстоит увидать, каждую ночь одно и то же. Каждую белую ночь…

— Конечно!

Вода тихо плещет о гранит, а кажется, что это лев вздыхает, качает гривастой башкой, шевелит мощной лапой тяжёлый бронзовый шар.