Выбеленное лицо Мима совершенно бесстрастно. Он висит, будто сломанная тряпичная кукла, с неестественно вывернутой головой, совершенно безучастный к происходящему. Словно это вовсе не его только что трясли, подняв за шкирку, как нашкодившего котенка. Словно шипятстрашным голосом вовсе не на него.

— Отпусти мальчика, Иоганн.

Старуха-гадалка появляется ниоткуда, словно соткавшись из рваных теней, залипших по углам, и кутаясь в них, как в ажурную черную шаль. Или это на самом деле шаль? После припадка сложно доверять зрению. После припадка сложно чему-либо доверять.

— Мальчик не виноват. Его вчера сиамцы гулять утащили. А ты же знаешь, как именно они любят гулять…

Мастер Дикс поворачивает железную маску в сторону старухи. Молчит. Потом разжимает пальцы, звякнув кольцами на фалангах. Мим падает безвольной тряпкой, но приземляется ловко, как кошка, на четыре точки. Поднимается одним движением. Но мастер Дикс уже уходит, бросив старухе через плечо свистящим шепотом:

— ПОЗОВИ НАШИХ.

Старуха растворяется в закулисных тенях так же незаметно, как и появилась. Вот только что была — и больше нет ее. Мим смотрит вслед мастеру Диксу и словно бы становится выше ростом. Делает пару шагов — тяжелых, неуверенных, так мог бы ходить только что оживший гранитный памятник. Арсению кажется, что он слышит жалобный скрип прогибающихся досок настила, как только что под шагами самого мастера Дикса. Мим, он такой, ему лишь бы было, с кого передрать что интересное.

Рядом кто-то несколько раз подряд ухает, неприятно и утробно. Звуки напоминают злорадное хихиканье — но таким глухим замедленным басом хихикать мог бы разве что осьминог на очень большой глубине.

Арсений с трудом поворачивает тяжелую голову и видит Человека-спрута. Тот взгромоздил свою бесформенную тушу на сундук с реквизитом, раскорячившись и свесив нижние щупальца. Серебристый котелок подрагивает в такт движениям лысой макушки, единственный глаз презрительно щурится. Арсения Человек-спрут не любит и обычно с ним не разговаривает, но сейчас ему, похоже, больно уж хочется хоть с кем-нибудь поделиться неприятной новостью.

— Хана вашему балагану! — говорит Человек-спрут и снова ухает, утробно и довольно. — И никакой больше воды! Понял, шиза недотравленная?

Человек-спрут не цирковой, просто прибившийся уродец. И больше цирка ненавидит, пожалуй, только детей, для развлечения которых вынужден каждый день просиживать по несколько часов в стеклянной бочке.

— И никакой воды! — гудит Человек-спрут и снова разражается злорадным уханьем. — Никакой мокрой, мерзкой, холодной воды… Никогда больше!

— В ЧЕМ ДЕЛО. ПОЧЕМУ НЕ РАБОТАЕМ.

Арсений вздрагивает. Шапитшталмейстер стоит в противоположном конце коридора. Но тихий голос его рвет Арсению барабанные перепонки и уже изнутри головы буравит висок. Человек-спрут раздавлен. Сползает с сундука, пытается возразить:

— Но ведь представления сегодня не будет!

— ПРЕДСТАВЛЕНИЕ БУДЕТ.

Человек-спрут уползает, подволакивая задние щупальца и бормоча что-то о людской тупости, мешающей поверить в данную в ощущениях реальность. Ну, например, в то, что для цирка все кончено. Или в сухопутного спрута. Мастер Дикс возвращается в кабинет, задергивает полог. Арсений видит, как туда же просачиваются цирковые — только основной состав, ни одного случайного или новенького. Последней заходит старуха-гадалка.

Арсений заставляет себя оторваться от спасительной штанги и преодолеть весь кажущийся бесконечным коридор между двух чуть подрагивающих матерчатых стен. Он — охранник, и сейчас его место там. У полотняных дверей кабинета. Это только разные уроды могут не понимать, что представление должно продолжаться, несмотря ни на что.