– Прошу прощения, мисс?

Тишина. Полузадушенный вздох. Жир, внезапно исполнившись дерзости и улучив момент, тянет поводок и силком выволакивает Фиалку из лавки.

Фиалка пропыхтела вверх по лестнице дома на Мадагаскар-стрит; Жир нервно трусил за ней следом. Она распахнула дверь мастерской отца и уставилась на открывшуюся картину. Отец лежал, уткнувшись в рабочий стол, и спал, тихонько похрапывая. На крюке над его головой болталась выпотрошенная белка, а перед ним к стене была приколота схема скелета и мускулатуры ягуара. Жир резко вздохнул: то была его первая вылазка в комнату ужасов, и собачьи воспоминания тут же завертелись в голове – давно забытые зверства, которые учиняли над ним, еще щенком, в лаборатории, тут же вспыхнули в сознании, и он задрожал и заскулил. Фиалка, ощутив его беспокойство, попятилась и споткнулась о челюстную кость. На набивном столе Скрэби лежал вскрытый крокодил, брюхом кверху, мясо и желе невыразимых внутренностей блестели в куче рядом. Фиалка вспомнила залитую кровью разделочную Кабийо и первый раз в жизни почувствовала укол совести.

Блюда, что они готовили вместе, и впрямь были восхитительны – однако за них платили жизнями других. Жизнями животных – а теперь и человека. Даже больше – ее матери! Но имеется ли другой путь? Фиалка задумчиво погладила Жира. Слова мистера Сольта преследовали ее. Воображаемые вкусы обращались на губах в тлен. Воображаемые запахи – от которых раньше текли слюнки – теперь вызывали тошноту.

Она спустилась в полуподвальную кухню, откуда зловеще пахло требухой моржа.

– Есть проблема, – заявила Фиалка.

Кабийо оторвал взгляд от кастрюли:

– A, chérie. Ты вегнулась. А я готовлю гогчишный соус с пегцем гогошком и совсем немного сладкого, мой compote из шиповника. – Кабийо пока что не заметил каменное и заплаканное Фиалкино лицо. – А этот могж – нужно сле'ка обле'шить его, к несчастью, тяжелый вкус.

– Я сказала, проблема.

Повар посмотрел на нее, увидел окончательность на лице своей протеже и отчасти прочитал ее мысли – ибо разве она для него не открытая книга? Разве она – не его маленькая Фиалка, которую он лично усаживал на свои весы миллион раз и которой скармливал лучшие кусочки всего на свете! Его маленькая Фиалка, которую он в одиночку научил радостям вкуса!

– Мясо – это убийство, – заявила она.

Его маленькая Фиалка пошла против него? Mon Dieu! Как она могла?

– Но ведь шэловек хишник! – возразил Кабийо. – А шивотные не люди! У них нет шэловешэских пгав, chérie.

Одно неминуемо приводит к другому – и, конечно же, этот внезапный резкий обмен мнениями оказался всего лишь horse d'œuvre к целому меню конфликтов с основным блюдом в виде маринованного и давно кипевшего горя Фиалки под соусом этического диспута о правах животных с характерными mille-feuille, давленым чесноком и кориандром, за которым следовали пропитанные хересом, обильные долгоиграющие меренги и бисквиты дебатов о личной морали, посыпанные колотым льдом и малиной споры, яростное противоборство ароматов, многочисленных ядов и вопиющего диссонанса вкусов. Слезы лились с обеих сторон. Летели кастрюли. Преклонялись колена. Слышались мольбы на бельгийском. На страницы «Cuisine Zoologique» плевали, их разрывали в досаде. И наконец всхлипывающая, но победившая хозяйка дома в сопровождении верного пса Жира уволила бывшего гуру. Фиалка Скрэби. Больше не девочка, но женщина. И какая женщина.

– Ублюдок! – стонет он, все сильнее стуча по столу. – Будь ты проклят, чертово отродье!

После того как вчера опубликовали изыскания великого ученого Чарлза Дарвина, реакция доктора Скрэби, всю ночь напролет читавшего этот научный труд, оказалась даже острее, нежели мы с вами видим.