– Это предложение? – осведомился я, одарив их улыбкой.

– Возможно, – ответили обе.

Что я воспринял как «да».

За ужином, несмотря на данную себе клятву избегать любительниц пушистых зверюшек, я поддался очарованию единства близняшек как сестер, их командного духа, привычке говорить по очереди, тому, как они держали мое внимание – словно парой клещей. Я также отметил их привычку закусывать довольно узкую нижнюю губу и иногда немного расфокусировывать взгляд круглых глубоко посаженных глаз. Я видел их невинность, бестактность и ум, любящий веселье и являвшийся, догадывался я – как выяснилось, верно, – признаком любящих веселье тел. Запах их кожи, который я стал различать под защитным слоем дешевой косметики, оказался необычным, каким-то диким и необычайно заманчивым. Должен признаться, к концу ужина я уже полностью попал под их необыкновенное очарование.

С тех пор я под философское настроение зачастую спрашиваю себя: быть может, меня так неудержимо повлекло к двум женщинам потому, что во мне жили двое мужчин – Бобби Салливан и Сам де Бавиль? А что, если бы девушка была одна? Я бы ощутил к ней то же самое?

Сломанные ножницы воспринимаются иначе, нежели целые? Жизнь изменилась с появлением первого фотокопировального устройства?

Купи сосиски и луковый пирог, получи капустный салат бесплатно.

– Вкуснятина, Эбби, – сказал я их маме, когда наконец отодвинул тарелку. – Аппетитно, оригинально и приятно. И весьма заманчиво подано. – Я подмигнул девочкам. Я говорил о еде, подразумевая их, и они это знали. – Вы, наверное, заметили, что я взял по две порции всего, – добавил я.

Они захихикали.

– А теперь, – твердо заявил Норман, разворачивая меня к дому, – ты пойдешь со мной. Я на часик заманю тебя на чердак посмотреть зверинец чучел Эбби. Некоторые звери крайне нуждаются в оценке профессионала, приятель, – сообщил он, и я побрел за ним наверх, смирившись с судьбой.

– Эбби говорит, они ничего не стоят, – объяснял Норман. – Она позвонила по горячей антикварной линии, а теперь хочет, чтоб я выкинул их в мусорку. – Он рассеянно похлопал по голове чучело вомбата, одетого в сюртук. – Вот они, опасности обновления чердака. Черт знает что, а не дом, простите мой франглийский. Медузы в кладовке, весь каменный пол в соли, и хрен чего сделаешь, потому что дом в списке, мартышка его задери. Храни, Господь, благотворительные магазины, говорю я. Небольшое переоборудование не помешает, верно, Сам? А этих, может, получится сбагрить на барахолке. На горизонте уже маячит Ночь Фейерверков в культурном центре; можно было бы раздобыть денег на всякие мелочи.

Я разглядывал примата. Нет: ничего общего с Жизелью. Есть нечто схожее с родом макак – короткий хвост, человекоподобное выражение лица, – но ни под одну известную мне категорию все же не подходит. А бог свидетель, на Тутинг-Бек я их перевидал немало. Нет, я, конечно, не специалист, но я знал достаточно, чтобы признать: это необычная особь. Она обладала чертами гоминидов, необычной, почти человеческой головой, и была набита в вертикальном положении – при этом угол ее тазобедренного пояса свидетельствовал, что это совсем не прихоть таксидермиста, а естественная поза животного. Я необычайно заинтересовался. Обезьяна больше походила бы на человекообразную, если бы не хвост, вопросительным знаком торчавший из панталон. Чушь какая-то. А глаза были голубыми, неправдоподобного цвета и слишком большими для любого примата, заметил я.

– Сохрани ее, – посоветовал я Норману. – У меня нюх, что она редкая.

– Не могу, – ответил он. – Приказ начальства. Все выкинуть.

– Тогда я заберу ее к себе, – предложил я.