– Вы когда-нибудь в жизни видели плод такого нечестивого вида? – спросил у меня изъязвленный мистер Коув, обеспокоенно косясь на предмет. – Мог ли Бог дать ему Свое святое благословение? – Старик глядел на меня, ища ответ Господень, и я обратился к сердцу, пытаясь отыскать слова, которые сказал бы Пастор Фелпс, но мысли пребывали в смятении. Я не знал, что делать с этой вещью, но понимал – я жажду ее отчаяннее, чем когда-либо чего-либо жаждал.

– «Красота в глазах смотрящего», – наконец молвил я, выловив фразу, которую всегда повторяла матушка, когда замечала, с какой горечью я смотрю на собственное отражение в зеркале прихожей.

Я глубоко вдохнул: с каждой секундой, тикающей на старых напольных часах в углу, я все больше поддавался искушению экзотического фрукта.

– Мальчик клянется, что оно съедобное, но мы не уверены, – добавил миссис Коув. – Только сначала нужно снять шкурку!

Откуда ей было знать, что меня переполняло желание сожрать плод и обладать им вечно – я еле сдерживал порыв прыгнуть и схватить его со стола.

– Если хотите, я попробую, – предложил я, дрожа от дикого желания запихать фрукт в рот целиком. – Я отведаю кусочек и скажу, можно ли его есть. – Я осторожно снял желтую шкурку и обнажил белую плоть.

Я хотел откусить совсем чуток, но меня вдруг захлестнула неестественная жадность. Постыдным желанием в тот момент было запихать всю штуку в рот, но ценой необычайных трудностей я сумел остановиться. И вместо этого просто откусил побольше, разломив фрукт напополам. Закрыл глаза, съел и перенесся в Рай. Когда я открыл глаза, все семейство Коув пялилось на меня. Наверное, поразившись, сколько я откусил. Взрослые ничего не сказали, но мальчик крикнул с негодованием:

– Эй!

Я не пробовал ничего лучше; это было даже вкуснее сахарного яблока, которое Томми стащил для меня в Бродячем Цирке Ужаса и Восторга. И пока я жевал фрукт, наслаждаясь, я понял, что должен отведать его снова. Пока восхитительный вкус разливался по языку, я даже подумывал, не обмануть ли мне Коувов – скривить лицо и заявить, что, по-моему, плод ядовитый. Все что угодно, лишь бы оставить его себе! Но в конце концов твердое наставление Господа возобладало, и я с неохотой подавил себялюбивые стремления. И сказал:

– Это съедобно. – А затем добавил, слабо надеясь, что это их отпугнет: – Впрочем, не на любой вкус.

Я неохотно передал половину фрукта мальчику; тот понюхал, откусил и расплылся в улыбке.

Уходя, я виновато отвел его в сторону и украдкой сунул монетку:

– Там, откуда она, еще много пенни, – шепнул я. – Если сможешь мне достать связку этих штук.

Парнишка ухмыльнулся, обнажив сломанные зубы.

– И остерегайся огромного паука! – бросил я вдогонку, когда он помчался к гавани.

Моя новоприобретенная страсть к бананам – сильная, почти неудержимая – утешала меня в моменты отчаяния. Мальчик Коув принес мне несколько связок фруктов, которые я заточил в гардероб, и я щедро заплатил, отдав все деньги, которые мог потрать из неуклонно истощавшегося жалования. Время от времени я беспокоился об однообразии своего питания и заставлял себя поесть хлеба или рыбы, чтобы дополнить меню, но и нёбо, и червь все яростнее отвергали подобную пищу, и я возвращался к успокоению благородного фрукта.

А в успокоении я нуждался все больше, ибо события дома внезапно пошли под уклон.

Вот письмо доктора Лысухинга. Я все еще храню его:

Дорогой Тобиас!

С тяжелым сердцем пишу, дабы сообщить тебе о переезде твоего отца в Лечебницу для Духовно Страждущих в Фишфорт, где, как он заявил, он не желает тебя видеть. Меня печалит необходимость сообщать тебе такое, но оно, бесспорно, и к лучшему.