Радовалась и Роуз. Она расцвела, как тот цветок, что дал ей имя, наливалась румянцем и набирала здоровье не по дням, а по часам.

Лили стояла в сторонке, наблюдая, как они с Лаэмом беседовали и смеялись, как Лаэм показывал ей ноутбук с пульсирующей зеленой точкой Нэнни рядом с бухтой Бостона.

– Почему она здесь? – спрашивала Роуз уже в который раз, потому что ей нравилось получать на это один и тот же ответ.

– Нам не дано об этом знать, – отвечал Лаэм, поглядывая на Лили. – Но нам с мамой кажется, что ей хочется быть с тобой рядом.

– Но она же меня не знает!

– А мне думается, что знает, – отвечал Лаэм.

– Но я же девочка, а она – кит. Мы же с ней никогда не разговаривали, не играли, не плавали вместе. Мама вышила мне про нее много картин, и они висят у меня на стене, но она-то меня не знает.

– Я тебе расскажу об этом вот какую историю, – сказал Лаэм. – Историю о том, каким образом Нэнни может тебя знать. Это история о морском ястребе и черной кошке.

– Но… – засомневалась Роуз.

Однако зеленые глаза распахнулись, и лицо озарила улыбка. И как раз в это время откуда ни возьмись появилась физиотерапевт, чтобы предупредить Роуз о том, что ее ждет по возвращении домой. Она показала ей, как держать левую руку и позвоночник, и проверила, имеются ли у Лили координаты службы послеоперационного наблюдения, расположенной неподалеку от Кейп-Хок. Лили заверила ее, что имеются.

Когда врач ушла, Роуз вдруг сникла. Она посмотрела на Лаэма, словно ждала, чтобы он подбодрил ее историей о ястребе и черной кошке.

Лили тоже хотелось послушать. Она решила, что он сразу же приступит к делу и поведает Роуз свою историю, чтобы отвлечь ее от довольно суровой программы, только что намеченной терапевтом. И несмотря на то что предписания были очень полезными и даже в каком-то смысле развлекательными, Лили понимала, что Роуз это встревожило. Сам Лаэм тоже, казалось, встревожен и озабочен.

– Это ведь не игрушки, Роуз, ты же понимаешь? – спросил он.

Она вскинула голову, словно желая узнать, о чем он говорит. Но, наверное, успела прочесть что-то по его глазам – глазам родственной души, знающей все об ее чувствах, – потому что она просто покачала головой и затем наклонила ее так низко, что подбородком коснулась груди. Когда она снова подняла лицо, оно было мокро от слез.

– Я помню, как это было тяжело, – сказал Лаэм.

– Что вы имеете в виду? – спросила девочка. – Вы тоже проходили курс послеоперационной терапии?

– Да, – сказал Лаэм. – Сначала он длился шесть месяцев, а потом еще год.

– Когда вы лечили руку?

Он кивнул:

– Мне пришлось всему учиться заново. Самым простым вещам.

– Например?

– Ну, например. Руки не было, а ощущение было такое, что она на месте. Иногда ночью я просыпался и тянулся за стаканом воды левой рукой. Как если бы он была цела. Все падало, и я очень смущался и переживал. Но ведь если я ее чувствую, то, стало быть, она на месте? А ее не было. И я – как бы это сказать – ужасно злился…

– Со мной тоже такое бывает, – тихо призналась Роуз.

– Готов поклясться, что бывает, – шепнул он ей в ответ.

– А еще что?

– Еще я стал учиться делать все только правой рукой. В том числе то, что обычно делал левой. И мне приходилось добираться ею до любой части тела, отчего правое плечо ужасно болело.