— Как ты мог подумать, что я прощу?

— Зачем тогда ты пришла сюда? Зачем мучаешь меня? Хотя, если таким образом ты желаешь наказать меня за ту боль, что я причинил тебе, тогда все понятно, и это справедливо.

— Чем же я тебя мучаю?

— Слышать твой голос и видеть тебя после стольких лет? Стоять рядом и не сметь прикоснуться к тебе? Разве это не муки? Нет. — Внезапно он отвернулся и открыл дверь, которую она раньше не замечала.- Позволь мне не говорить о муках, тому, кто так сильно согрешил и причинил тебе столько боли.

Ее голос снова вернулся к ней, казалось, тот второй, незримый человек, уживающийся в ней, исчез, но ноги до сих пор ее не слушались, будто подчинялись чьей-то чужой воле. Она прошла за ним в просто обставленную комнату: односпальная кровать, стол, заваленный книгами, скамья, сундук, лампа, свешивающаяся с потолка. Занавеси на стенах были просто сотканы из золотых нитей, без изображений и узоров, словно отблески солнца застыли на стенах, яркие и переливающиеся, подобно его волосам. Он остановился у стола, не глядя на нее, в тусклом свете трудно было различить черты его лица. Словно солнце в тени.

Это было настолько неожиданно — слова полились сами собой, больше не сдерживаемые бдительным разумом:

— Я просто оказалась одной из тех вещей, которыми ты непременно хотел обладать.

Он беспокойно водил пальцем по листу пергамента, лежащего на краю стола, пробежался вниз по аккуратным строчкам текста, снова вверх, вниз, вверх.

— Ты была единственным, что имело для меня значение. С первого дня, как я увидел тебя, со мной случилось чудо, будто после долгих лет я прозрел, пелена спала с моих глаз. Я ничего не видел, кроме тебя. — Он замолчал, но наконец продолжил: — Я знаю твою тайну. Я знаю, кто ты, но я никогда не выдам тебя.

— Кто же я?

Наконец он поднял глаза вверх и посмотрел на нее, взгляд его был настолько обжигающим и напряженным, что она не выдержала и отвела глаза в сторону. Лучше не видеть его, со следами недавнего боя на лице, но все такого же прекрасного, как рассвет; его желание сквозило в каждом движении, повороте головы.

— Пламя, — хрипло проговорил он. — О Боже, Лиат, уходи. Уходи. Я слишком страстно тебя желаю. Я не властен над собой, когда ты так близко. Я старался вести достойный образ жизни пресвитера, служить Господу, этого было бы довольно.

— Я ухожу, — произнесла Лиат запинаясь, поскольку шелковые цепи вновь опутали ее, желая вместо этого сказать: «Я остаюсь». — Но ты говорил, что у тебя книга отца.

— Книга. — Хью закрыл лицо руками. Так он стоял некоторое время, спрятав от нее свои чувства и эмоции, и на мгновение Лиат показалось, что она потерялась во времени, будто мир стремительно кружится вокруг нее и она вот-вот упадет или уже летит вниз, через сферы, в бесконечную, бездонную пропасть, из которой ей никогда не выбраться.

— Книга. — Хью опустил руки и зашелестел лежащим на столе пергаментом. Привлеченная его движениями, Лиат обратила внимание на цифры, аккуратно выведенные на листе.

— Что это? — спросила она, не отрывая глаз от правильных линий и повторяющихся цифр. Ее притягивало, словно магнитом. Не в силах больше сопротивляться, Лиат подошла к столу и встала рядом с Хью, не закрывая света. — Это временные периоды.

— Периоды? Я долго думал над этим. Не знаю, что это значит, но здесь просматривается четкая структура. Ты знаешь, что это?

— Да, да, — прошептала Лиат, охваченная волнением. — Однажды в развалинах Картиако мы с отцом нашли глиняную табличку, испещренную такими же знаками. Там мы общались с одним старым мудрецом, который говорил, что многое знает о самых первых, самых давних днях жизни его племени. Конечно, я не могу прочитать, что здесь написано, все эти черточки и галочки, но он рассказывал, что мы нашли табличку, на которой была составлена карта движения сферы Соморхас.