|
Полусонный, весьма недовольный вторжением, я обнаруживаю под самым своим носом ее ноги; она сразу же засыпает, а я как–то бессознательно принимаюсь тщательно обследовать ее тело, к чему моя соседка относится поначалу с полным безразличием, но, когда мои пальцы начинают ощупывать ее особенно настойчиво, она вдруг просыпается, громко кричит, и в доме поднимается переполох. Двери распахиваются, я притворяюсь, что сплю, и предмет моего исследования у меня отбирают, даже не пытаясь выяснить причину этих криков. Я снова засыпаю, не испытывая сожалений, довольный, что меня больше никто не стесняет, я опять могу свободно раскинуться на кровати и, проснувшись, даже не вспоминаю о своей дерзкой вылазке, которой суждено было тогда остаться без последствий.
Однако я почему–то проникаюсь к девочке горячей симпатией, тем безоглядным дружеским расположением, какое не слишком часто встречается у детей. В течение всего времени, что мы провели тогда на побережье, между нами царило полное согласие, как, впрочем, и в последующие наши встречи, но у меня никогда не возникало желания как–то изменить те отношения чистой дружбы, которые у нас с ней сложились. Возникновению влюбленности мешало, наверно, мое знакомство с некоторыми подробностями ее тела, я всегда об этом помнил, и мне очень хотелось знать, помнит ли она. Я так никогда этого и не узнал, хотя не раз мог бы это сделать…
По правде говоря, жизнь моя шла своим чередом, и возможность новых встреч с моей давней подружкой становилась все более сомнительной. Мы и раньше принадлежали к разным общественным слоям, а тут еще ее отец расстался по неизвестной мне причине с ремеслом учителя танцев. Он уехал с семейством в провинцию и купил в Бар–сюр–Об кафе.
Не знаю, какой интерес мог представлять для меня этот сонный заштатный городишко в Барруа, но что–то меня туда все же влекло, ибо в двадцатилетнем возрасте я вдруг решил пожить там немного… Меня встретили с той же сердечностью, словно мы только вчера расстались с нею в саду далекого приморского курорта; нет, решительно я был несправедлив, уделив всего лишь несколько скупых строк нашей детской дружбе.
Девочка, когда–то вторгшаяся в мои владения, превратилась в хорошо сложенную девушку с милым приятным лицом. У нее были широкие скулы и раскосые глаза, унаследованные, должно быть, от какого–нибудь далекого азиатского предка; такие лица нечасто встретишь в департаменте Об. Но хотя и приятно смотреть на нее, что–то все же меня смущает — в силу все той же, пронесенной сквозь годы, ассоциации идей. Когда я гляжу на нее, я непременно воспоминаю некоторые сокровенные части ее тела. В воспоминаниях нет ничего сексуального — просто детское открытие таинственной разницы, в анатомическом строении. От этого наваждения я просто не в силах избавиться, что весьма печально. С этим еще предстоит примириться.
Мы все должны с этим мириться… Бывший учитель танцев был теперь вдов. Он очень располнел и вряд ли мог исполнить даже самое простое па, даже в медлительном ритме танго. По роду его деятельности ему постоянно приходится иметь дело со спиртными напитками, отсюда его чрезмерная склонность к бутылке, следствием чего явилась своего рода странная болезнь: временами его одолевают неудержимые припадки сонливости. Он валится с ног и засыпает в любом месте, где бы его ни застиг этот недуг, и однажды такое с ним случилось в погребе, куда он спустился нацедить из бочки вина. Исчезновение старика нас испугало. Мы в тревоге искали его повсюду, кроме того единственного места, где было бы логичнее всего его искать… Я помог кузине перетащить отца в спальню и уложить. Мы по очереди дежурили с ней у его постели.
Странно, печально и одиноко проходила жизнь в этом просторном кафе с бильярдом и с большими зеркалами в простенках; в кафе, куда давно уже никто не заглядывал, боясь натолкнуться на спящего за стойкой хозяина, который отказывался обслуживать посетителей в отместку за то, что его разбудили. |