Изменить размер шрифта - +
Мы говорим и пишем. И мое слово холодно, как смерть.

На письменном столе Юрия стояли фотографии каких-то красоток.

– Русские? – кивнул я на них.

– Француженки, – хмуро ответил он.

– Почему же мне такие никогда не попадались?

– Попадались. Это у вас мужики слепые. А мы в Москве на разное насмотрелись и можем оценить.

– Ерунда. Я слышал, у вас бабы, что надо.

– Просто у русских мужчин, в отличие от вас, глаза на месте. Француженки лучше, можешь мне поверить.

Да, было время, когда подобные слова мне бы польстили.

– Не дуйся, – сказал Юрий, неправильно расценив мое молчание. – Когда-нибудь и ты их увидишь.

Увы, в этом я как раз не был уверен.

 

Зато мне везло в другом: я получал удовольствие, убивая людей. И мне это ничуть не приедалось.

Я так боялся, что острота ощущения может притупиться, но ничего подобного: с каждым разом оно захватывало меня все сильней. И мне не терпелось как можно скорее домчаться до постели, чтобы наконец-то кончить. Но сексуального влечения к жертвам я не испытывал: меня возбуждали только красивые люди, а те, кого я убивал, красотой не отличались. Уродцы, которые, на худой конец, могли бы вызвать у меня извращенное желание, тоже не попадались.

Весь фокус заключался в самом акте убийства – в эти минуты я ощущал себя всесильным и злым божеством, которое что хочет, то и творит. Или напротив – самым справедливым из судей, которому одному известно, что есть добро, а что зло. Спуская курок, я верил, что не только вершу судьбу своей жертвы, но и выполняю волю небес.

До утраты чувствительности я вряд ли смог бы так убивать. Пришлось бы преодолевать массу преград. Ведь именно тело делает нас слабыми, побуждает жалеть ближнего. Раньше я не мог ударить ногой даже укусившую меня собаку.

Теперь же перед ликвидацией незнакомцев оставалось подавить такое вялое сопротивление, что его даже трудно назвать физическим. В последнем, еще не сдавшемся бастионе моего тела, прячущемся неизвестно где, все еще сохранялась некая нематериальная память о материи, единственной функцией которой было дарить мне наслаждение. Для удовольствия все же требуется какой-то минимум органов.

Но минимума мне было вполне достаточно. И до предела ужавшихся эрогенных зон тоже хватало, вызвать их к жизни было проще простого. Убийство имело для меня огромный духовный смысл: если допустить, что оргазм есть плоть, взрывающаяся от мысли, то это будет ключ к пониманию моей тогдашней жизни.

Мотоцикл не только уносил меня с места преступления, но и помогал домчать мою жажду до постели, где я мог утолить ее.

Если мой пыл частично расплескивался по дороге, я разжигал его вновь, воображая, как совершаю убийства еще не опробованными способами: вонзаю в сердце кинжал, перерезаю глотку, отрубаю саблей голову. Чтобы картинка подействовала, необходимо было пролить как можно больше крови.

Странно, ведь можно представить себе не менее жестокие сцены удушения или отравления. Но у меня вставал только на гемоглобин. До чего же странная штука – эротика.

 

Однажды я увидел на улице девушку, которую когда-то любил. Мне случалось и раньше сталкиваться со своими бывшими. Подобные встречи с ошибками прошлого никогда не доставляли мне удовольствия. Не говоря уж о неловкости, которую при этом непременно испытываешь.

А на этот раз ничего подобного. Меня это приятно удивило. Я даже не подумал перейти на другую сторону и поздоровался как ни в чем не бывало.

– Вижу, у тебя все в порядке, – сказала она.

– Да. А ты как?

Она поморщилась. Ну все, сейчас начнет жаловаться. Я тут же распрощался.

– У тебя совсем нет сердца, – бросила она мне вслед.

У меня и в самом деле его не было.

Быстрый переход