— Поедем здесь, — говорит мой кавалер.

— Поедем.

И мы въехали в поле — славное, зеленое местечко, называемое Фарнезиной. Он опять начал свое объяснение, говоря:

— Я в отчаянии.

— Что такое — отчаяние?

— Это когда человек желает чего-нибудь и не может иметь то, чего желает.

— Вы желаете луны?

— Нет, солнца.

— Где же оно? — говорю я, глядя на горизонт, — оно кажется, уже зашло.

— Нет, мое солнце здесь: это вы.

— Вот как!

— Я никогда не любил, я терпеть не могу женщин, у меня были только интрижки с женщинами легкого поведения.

— А увидев меня — вы полюбили?

— Да, в ту же минуту, в первый же вечер, в театре.

— Вы ведь говорили, что это прошло.

— Я шутил.

— Как же я могу различать, когда вы шутите и когда вы серьезны?

— Да это сейчас видно!

— Это правда; это почти всегда видно, серьезно ли говорит человек, но вы не внушаете мне никакого доверия, а ваши прекрасные понятия о любви — еще менее.

— Какие это мои понятия? Я вас люблю, а вы мне не верите. А! — говорит он, кусая губы и глядя в сторону, — в таком случае я — ничто, я ничего не могу!

— Ну, полноте, что вы притворяетесь! — говорю я, смеясь.

— Притворяюсь! — восклицает он, оборачиваясь с бешенством, — всегда притворяюсь! Вот какого вы обо мне мнения!

— Да еще вот что. Помолчите, слушайте. Если бы в эту минуту проходил мимо какой-нибудь из ваших друзей, вы бы повернулись к нему и подмигнули бы ему глазом и рассмеялись бы!

— Я — притворяюсь! О! Если так… прекрасно, прекрасно!

— Вы мучите свою лошадь, нам надо спускаться.

— Вы не верите, что я вас люблю? — говорит он, стараясь поймать мой взгляд и наклоняясь ко мне, с выражением такой искренности, что у меня сердце сжимается.

— Да нет, — говорю я едва слышно. — Держите свою лошадь, мы спускаемся.

Ко всем его нежностям примешивались еще наставления в верховой езде.

— Ну можно ли не любоваться вами? — говорит он, останавливаясь на несколько шагов ниже и глядя на меня. — Вы так хороши, — опять начал он, — только мне кажется, что у вас нет сердца.

— Напротив, у меня прекрасное сердце, уверяю вас.

— У вас прекрасное сердце, а вы не хотите любить!

— Это смотря по обстоятельствам.

— Вы — балованное дитя, неправда ли?

— Почему-ж бы меня и не баловать? Я не невежда, я добра, только я вспыльчива.

Мы все спускались, но шаг за шагом, потому что спуск был очень крутой и лошади цеплялись за неровности земли, за пучки травы.

— Я… — у меня дурной характер, я бешеный, вспыльчивый, злой. Я хочу исправиться… Перескочим через эти рвы, хотите?

— Нет.

И я переехала по маленькому мостику, в то время, как он перескакивал через ров.

— Поедем мелкой рысью до коляски, — говорит он, — так как мы уже спустились.

Я пустила свою лошадь рысью, но за несколько шагов до коляски, она вдруг поскакала галопом. Я обернулась направо. А… был позади меня; моя лошадь неслась в галоп; я попробовала удержать ее, но она понесла в карьер… Долина была очень велика все мои усилия удержаться были напрасны, волосы рассыпались мне по плечам, шляпа скатилась на землю, я слабела, мне становилось страшно.