Свет в окне потух; должно быть, Антоний собрался спать. Я уже решила лечь, но тут увидела выходящего из здания человека и по походке узнала Антония. Стоя на краю террасы, я помахала длинным шарфом, чтобы привлечь его внимание.

Он остановился. Показав ему знаками, что сейчас спущусь, я закуталась в тот самый шарф, поспешила по лестнице вниз и встретила его на темной лужайке. Дул свежий ночной ветерок.

Радуясь возможности побыть с ним наедине (за пределами спальни нас всегда окружало множество людей, особенно в последнее неспокойное время), я обняла его и сказала:

— Ты работаешь допоздна.

— А ты допоздна за мной следишь.

— Потому что мне передается твое беспокойство. Я не могу лечь, пока не ляжешь ты.

Он вздохнул.

— Какой может быть отдых, когда необходимо принять нелегкое решение — покинуть Александрию. Мне не хочется этого, но, боюсь, я должен.

— Да, я понимаю.

Мне вспомнилось, как Цезарь надел свои доспехи и отбыл, не дождавшись рождения Цезариона. Да, они совершенно разные люди. «Я не второй Цезарь», — сказал Антоний. Он абсолютно прав. Но, может быть, и к лучшему? Я восхищалась тем, что ничто не могло встать между Цезарем и его долгом, но когда другой в подобной ситуации испытывал сомнения, меня это трогало.

— Мне тоже не хочется, чтобы ты уезжал, — сказала я.

Он взял мое лицо в свои ладони.

— Правда? Признаюсь, у меня уже появились сомнения…

— Это была лишь маленькая размолвка влюбленных, — торопливо заверила его я. — Ты должен знать: я не только твоя возлюбленная, но и самый верный твой сторонник. — Об Октавиане, Фульвии, войсках и Сексте я предпочла сейчас не упоминать. — Для меня было бы счастьем оставить тебя здесь навсегда, будь мы обычные люди, просто муж и жена. Но, боюсь, крыша мира рушится, и ты должен ее поддержать.

Сами того не заметив, мы приблизились к мавзолею. Когда подошли к нему вплотную, Антоний простонал:

— О, только не эта гробница!

— Мы можем посидеть на ступеньках, — предложила я. — Ну давай, ничего с тобой не случится.

— Я отказываюсь входить в гробницу! По-моему, это дурной знак.

— Нам не нужно входить внутрь, — возразила я, поскольку и сама этого не хотела, ибо там царила непроглядная тьма. — Мы присядем здесь.

Я опустилась, погладила рукой место рядом со мной на ступеньке и заметила, что изнутри мавзолея тянет странным холодом.

Мы уселись. Антоний, словно школьник, взял мою руку и держал ее, будто собирался надеть мне на палец кольцо.

— Мне придется покинуть Египет, — наконец произнес он тоном человека, принявшего окончательное решение. — Происходящее в большом мире призывает меня, и ты так бесцеремонно дала мне это понять.

Он имел в виду мою выходку на рыбной ловле.

— А мне казалось, я действую тонко.

— Да уж, соленая рыба — очень тонкий намек! — Антоний тихо рассмеялся. — Тоньше не придумаешь! Совсем неприметный, вроде пирамид или вашего маяка. Но чего другого мне ожидать от тебя, моя египтянка, моя крокодилица, царица древнего Нила? Насколько я знаю, у вас крокодил считается бессмертным божеством.

— Я такая же смертная, как и ты, — сказала я, указав на зияющую черноту за нашими спинами. — Иначе мне не потребовался бы мавзолей.

— Может, он тебе и не потребуется, — обронил Антоний.