Я была его царицей, его другом и лишь в последнюю очередь — его пациенткой. Но сейчас на первый план вышло последнее. Он сел напротив и устремил на меня хмурый взгляд. Его длинное лицо потемнело от беспокойства.

— Кто еще знает?

— Только Хармиона, — сказала я. — И только потому, что она сама догадалась. Ты единственный, кому я сказала.

— Антонию не говорила? — быстро спросил он.

— Нет, Антоний не знает.

— И не подозревает?

— Нет.

— Хорошо. Срок небольшой, иначе было бы видно, и он бы догадался. Теперь слушай. Тебе надо избавиться от ребенка. Время еще есть, благодарение богам.

— Но я…

— Выслушай, по крайней мере, мои доводы. Оставшись одна, дай себе труд над ними поразмыслить. У меня есть эликсир, на ранней стадии действующий безотказно и безвредно. Главное, никому ничего не говорить, и ребенок исчезнет, как сам Антоний.

И снова его слова причинили мне боль, потому что были правдивы.

— Подумай об этом, — настаивал он. — Задайся вопросом: зачем тебе наказывать себя без необходимости? Разве того, что ты осталась в одиночестве, недостаточно? Тебе нужен еще и бастард?

Он встал без разрешения. Я сидела и молча глядела на него.

— Я приду снова после обеда. Приготовься рано лечь спать. А Хармиону отошли с каким-нибудь поручением — скажи, что хочешь побыть в уединении.

— Ты говоришь как любовник, — слабым голосом промолвила я.

— Нет, я человек, который вынужден исправить то, что наделал любовник. Такова уж моя участь: восстанавливать порядок, нарушенный другими людьми.

Словно сомнамбула, я сделала все, как велел Олимпий. То, что я действовала по указке и ничего не решала сама, доставляло мне странное удовольствие. Было по-своему приятно подчиняться, выполнять чужие указания. Необходимость принимать решения, руководить, развлекать, обхаживать Антония — все это смертельно меня вымотало. Возможность хотя бы отчасти превратиться из ведущей в ведомую сулила приятное отдохновение.

Я ждала у себя в комнате, одетая в скромную ночную сорочку, поверх которой набросила накидку. Хармиона расчесала мне волосы, натерла руки миндальным кремом, помассировала ступни мятной водой, зажгла три маленьких светильника, открыла мое любимое окошко, выходящее на дворцовые сады, и тихонько ушла. Она предполагала, что я забудусь сладким спокойным сном.

Чуть позже в мою спальню безмолвно проскользнул Олимпий с каким-то свертком в руках. Развернув ткань, он почтительно вручил мне высокую бутыль из тонкого стекла цвета морской зелени. Таким же зеленым казалось и ее содержимое. Я наклонила бутыль и увидела, как густая жидкость перелилась на одну сторону.

— Это твой друг, — сказал Олимпий. — Он откроет дверь твоей темницы и выпустит тебя на волю.

— Что нужно сделать? — спросила я.

Казалось невероятным, что такое малое количество снадобья способно оказать столь мощное воздействие.

— Когда я уйду, выпей его — все. Застели свою постель вот этим. — Он протянул мне корзинку. Внутри я увидела сложенную ткань. — Ложись. Жди. Больно не будет, просто подожди. Потом, когда все кончится, сверни подстилку и спрячь. Я приду к тебе и уберу следы до возвращения Хармионы.

Я взяла корзинку и направилась к кровати.

— Помни: уже завтра останутся лишь воспоминания. Все пройдет. Не теряй мужества. — Олимпий взял меня за руку. — Какая холодная! Неужели для тебя это так трудно?

Я сглотнула и кивнула. Моя рука была холодна как лед, отчего его рука казалась еще теплее.