— Он слишком увлекся ядовитыми растениями и совершенно не обращал внимания на целебные, — посетовала я. — Насчет гордиева узла ты сам придумал, Олимпий такого не говорил.

— А зря! — заявил Птолемей, ковыряясь в тарелке. — Вообще-то от всего этого я потерял аппетит.

— Кстати, — вспомнила я, — нам нужно вернуть царских дегустаторов. По обычаю, перед тем как подать царю пищу, ее пробовали особые слуги — не отравлена ли. Работа нетрудная, но нервная. После выхода в отставку дегустаторы, как правило, предавались безудержному обжорству. В наше отсутствие эту должность во дворце упразднили, но теперь пора ввести ее заново.

— Да, моя госпожа, — согласилась Ирас. — Многое нужно сделать теперь, когда ты вернулась домой навсегда.

Вернулась навсегда. Но почему же мир и мое прекрасное царство кажутся мне пустыней? Я вижу перед собой людей, и все они ищут заботы, убежища или защиты. Я помогу им… И пусть они никогда не узнают, какой беззащитной чувствует себя порой их защитница.

После ужина я попросила Мардиана прийти ко мне, чтобы поговорить с глазу на глаз. Когда он вошел в комнату, я так обрадовалась ему, что чуть не рассмеялась. Как уже отмечалось, он располнел, и в нем отчетливее угадывался евнух. Меня это не радовало, но тут уж ничего не поделать: я не могла запретить ему объедаться лакомствами — ведь он не имел иных радостей плоти и хоть чем-то должен был компенсировать тяжкое бремя управления страной, два года лежавшее на его округлившихся плечах. В отличие от множества других вельмож и чиновников, он вознаграждал себя яствами со стола своего правителя, а не деньгами из его казны.

— Дорогой Мардиан, у меня нет слов, чтобы выразить, до чего я счастлива иметь такого помощника, как ты. Мне на редкость повезло.

Его широкое квадратное лицо озарилось улыбкой.

— Это ответственное поручение весьма почетно, и я с гордостью взялся за него, — промолвил он в ответ, усаживаясь на указанное мною место. — Однако твое возвращение, помимо прочих чувств, вызвало у меня облегчение.

Он устроился удобнее, расправил складки своего одеяния и скрестил ноги в усыпанных самоцветами сандалиях.

— Сирийские, новый фасон, — с лукавой улыбкой пояснил он, заметив мое внимание. — Купцу пришлось уступить мне одну пару как часть пошлины.

Да, его сандалии выглядели великолепно. Они навели на мысль о строгой простоте обуви римлян, но тут мне вспомнились «надстроенные» сандалии Октавиана, и я рассмеялась.

— Тебе они подходят.

Мардиану, человеку довольно-таки рослому, не было нужды утолщать подошвы, а вот бедняга Октавиан, увы, явно недотягивал до египетского евнуха.

— А твой наряд с бахромой тоже, надо думать, нового фасона?

У нас на Востоке мода никогда не стоит на месте.

— О, он вошел в моду в прошлом году, — сказал он. — Говорят, будто бахрома позаимствована из Парфии. Но мы, конечно, этого не признаем!

— Я совсем отстала от моды. Надо обязательно обновить гардероб.

— О, такое задание я выполню с удовольствием.

— По-твоему, это приятнее, чем корпеть над донесениями и принимать послов?

— То, что у тебя хватает духа выносить все утомительные церемонии, делает тебя хорошей царицей.

— Мардиан, — серьезно сказала я, — мне нужно узнать, как здесь воспринимали мое отсутствие.

Я верила, что услышу искренний ответ.

— Во дворце? А почему…

— Нет, не во дворце. В Александрии и в Египте. Я знаю, ты в курсе всех толков, и твоя семья живет в Мемфисе.