— Где он?

— Он ждет тебя в Леусе, в Сирии.

Что это за Леус? Где это? И как его туда занесло?

— Где?..

— Это маленькая рыбацкая деревенька, — пояснил Эрос. — Двинуться в Тир или Сидон он… мы не решились, опасаясь, что парфяне уже поджидают нас там, захватив эти города после… после своей… своей великой победы.

Он понурился, не в состоянии посмотреть мне в глаза.

Я взяла его подбородок, как будто он был моим ребенком.

— Об их победе мне уже известно, — доброжелательно сказала я. — Раз Антоний жив, остальное уже не так страшно. Просто расскажи мне, что произошло.

— Откуда ты знаешь?

Он позволил себе поднять голову.

— Боги послали мне видение, — ответила я. — Но у них не в обычае излагать подробности, так что рассказывай.

— Я вкратце изложу тебе основные события, а потом ты можешь задавать мне вопросы, как пожелаешь, — промолвил он высоким голосом, срывающимся от волнения. — Началось все в горах. Обоз еле полз по этим петляющим тропкам и задерживал продвижение всей армии. Чтобы двигаться быстрее, Антоний решил оставить обоз в тылу под охраной двух римских легионов и союзных царей — Артавазда и Полемона…

Недостаточно! Недостаточно охраны! Всего два легиона! Ох, Антоний, что толку, если обоз охраняет двадцать три тысячи солдат? Ведь только десять тысяч из них — римляне!

— А парфяне, похоже, знали об этом заранее, обрушились на них и… перебили их.

Эрос выглядел так, будто готов был удариться в слезы. Мне бы остановить его, заставить собраться для дальнейшего рассказа, но я чувствовала, что не могу.

— Они уничтожили двадцатитысячное войско?

В такое трудно было поверить.

— Нет, перебили только римлян, а царя Полемона захватили в плен. Что же до Артавазда, то он увел свои тринадцать тысяч воинов обратно в Армению.

Как и было задумано! Я знала это. Лживый изменник с самого начала сговорился с парфянами.

Антоний упрекал меня в излишней подозрительности, а как назвать того, кто страдает излишней доверчивостью? Я ведь предупреждала Антония и насчет Октавиана, и насчет этого царька. Но нет, его благородная натура не позволяет разглядеть в ком-то коварство! Неужели благородство непременно должно ослеплять и лишать рассудка?

— Мы узнали об этом слишком поздно. Антоний направил в тыл подмогу, но помогать уже было некому. Парфяне овладели орлами двух легионов и предали огню все наши боевые машины.

А без машин завоевание страны невозможно. Антоний оказался в ловушке: находясь в чужой стране во главе большой армии, он не мог осадить и принудить к сдаче ни один город. Если ему не удастся навязать парфянам сражение, получится, что поход за сотни миль, со всеми затратами и жертвами, был напрасен.

— И как благородный Антоний воспринял случившееся? — спросила я.

— Я видел его печаль, но он не показал этого своим людям, — ответил Эрос. — Он попытался найти выход и вынудить врага к решающей битве, но ничего не вышло. Хуже всего было то, что мы бесполезно топтались на месте. Конечно, в такой ситуации парфяне не имели причин идти на уступки или хотя бы возвращать нам орлов — и захваченных у Красса, и двух наших. А потом наступил октябрь, погода не позволяла больше оставаться в поле, и нам пришлось отступить.

Отступление. Самый нежелательный маневр для любого полководца. Ничего не добиться и отступить.

— Правда, к тому времени потери основного состава армии были ничтожны, всего несколько человек — мы ведь фактически не встречались с противником. Но потом — потом все изменилось.