Мне припомнилось, что Титий и вправду как-то заявился с докладом, когда Антоний (я плохо себя чувствовала) массировал мне ноги. Планк раздул этот невинный эпизод, поставив его на службу клевете. Раз за разом он выступал в сенате с новыми «обличениями», представлявшими собой иногда преувеличение или злонамеренно искаженную трактовку событий, а иногда прямую ложь. Так или иначе, гора обвинений против Антония громоздилась выше пирамид.

В конце концов один старый сенатор встал и едко заметил:

— Просто удивительно, как много отвратительных деяний пришлось совершить Антонию, чтобы ты наконец его покинул.

Общественное негодование, конечно, было Октавиану на руку, но для нанесения удара требовалось нечто большее. Поскольку объявить погребальные планы противозаконными не удалось — один сенатор метко заметил, что нельзя наказывать человека при жизни за то, что он планирует для себя после смерти, — Октавиан решил зайти с другой стороны. Он задумал потребовать от римлян клятвы на верность лично ему, а не какой-либо государственной должности. В этом случае Октавиан становился для всего Рима патроном, а все римляне — его клиентами.

Был срочно составлен текст присяги, и людей начали всячески побуждать и принуждать к ее принятию.

Получив образец, я зачитала ее Антонию. Тот едва смог заставить себя это выслушать.

Настоящим провозглашаю, что отныне друзья императора Цезаря Divi Filius будут моими друзьями, враги его — моими врагами, и я буду сражаться душой и телом, на суше и на море против всякого, кто дерзнет угрожать ему, буду сообщать о любом поползновении на измену, о каком станет мне ведомо, и заботиться о безопасности императора Цезаря более, чем о своей собственной или о безопасности моих детей. Если же я нарушу этот священный обет, да покарает меня Юпитер и да буду я, вместе со всем своим домом, изгнан, отвержен и объявлен вне закона.

— Надо же, — сказала я, — и такое повсюду?

Антоний покачал головой.

— В Бононии отказались присягать.

— Да, этот город тебе верен.

Но армия, колонии ветеранов и большая часть видных граждан городов Италии согласились. Кроме того, в самом Риме колеблющаяся часть сената окончательно переметнулась на сторону Октавиана. К этому результату привели завещание и развод — то есть акты, относящиеся к личной жизни Антония, а не к его государственной деятельности. Какая горькая ирония! Теперь Октавиан получил возможность утверждать, что все честные и добропорядочные римские граждане возмущены непотребствами Антония и в едином порыве сплотились вокруг защитника подлинного римского духа, доблести и традиций — императора Divi Filius. Свидетельство тому — принесенная ими клятва.

— Мы все равно сильнее, — сказал Антоний. — Армия и флот у нас больше, казна богаче. Когда дело дойдет до столкновения, мы возьмем верх. Я разбираюсь в этом деле лучше, чем Октавиан и Агриппа, вместе взятые. Помнишь, как мы с тобой беседовали о творчестве? Область приложения моих творческих способностей — война. И мои таланты меня не подведут.

— В твоем завещании содержалось нечто такое, что потрясло Октавиана, хотя кричать об этом на каждом углу он не стал.

Антоний потер лоб, словно пытался стереть морщины, углубившиеся со времени его прибытия в Афины.

— Ты о чем?

— Ты объявляешь Цезариона истинным наследником Цезаря и тем самым не оставляешь Октавиану места ни на Западе, ни на Востоке.