— Да, путь нелегкий, — признал Аминта, — но все добрались, падежа мы не допустили. Хочется верить, что им хватит корма. Здесь мало растений, пригодных в пищу, даже для лошадей. На склонах этих холмов прокормятся разве что козы.

Аминта был знаменитым знатоком лошадей.

— Надеюсь, ты покажешь мне своего любимого коня, — сказала я. — Говорят, ты великолепно ездишь верхом. Это правда?

Я всегда любила мастеров своего дела, и не важно, кем человек был — кузнецом или оратором.

Он кивнул с улыбкой на тонких губах.

Сидевший рядом с Канидием Дейотар навалил себе на тарелку гору еды, так что для следующей перемены — вареных креветок с фигами — не осталось места. Слуга вздохнул и проследовал далее, на что молча уминавший кушанье гость, похожий на глыбу, не обратил внимания.

— Есть у вас в Черном море такая рыба? — спросила я.

Пафлагония, его царство, находилась на южном побережье Черного моря.

— А? — Он растерянно поднял глаза, не переставая жевать.

Как я поняла, греческий он знал не слишком хорошо, а потому перешла на сирийский, но он все равно меня не понял. Тогда я повторила вопрос по-арамейски.

— О да! — ответил он, проглотив очередной кусок. — И такая, и много другой. Рыба у нас лучшая в мире. Рогатая камбала, сайда, тунец… — Он закатил глаза. — Макрель и анчоус!

Этот царь тоже привел всадников, но немного.

Сидевший рядом с ним Соссий накладывал себе всего понемногу и нашел место для последовавшей за креветками утятины, жаренной в меду. На вино он не налегал, потягивая его маленькими глотками, как ценитель.

— Вы собрали серьезные силы, — сказал он. — Поздравляю. У себя на Закинфе я чувствую сосланным в захолустье, ведь настоящее дело намечается тут.

— Однако сохранение Закинфа и тамошнего пролива, особенно после утраты Мефона, имеет для нас жизненно важное значение, — заверила я искренне.

— Мы удержим его, — пообещал флотоводец с доброжелательной улыбкой.

Таркондимот из Верхней Киликии нервно обкусывал утку, держа хрустящие кусочки в длинных пальцах. Его запястья выглядывали из широких, расшитых драгоценными камнями рукавов, как змеи из темной пещеры. В пользу моего первого впечатления о его сходстве со змеей говорили и близко посаженные, слегка косившие глаза на узком лице. Разве что кончик языка, которым он облизывал губы, не был раздоенным.

— Ты привел много людей? — спросила я.

— Корабли, — ответил он. — Я привел корабли. Двадцать кораблей.

Рядом сидел Деллий. Глядя на него, учтиво беседующего с соседями, я вспомнила нашу первую встречу, когда Антоний послал его ко мне, чтобы вызвать в Тарс. Тогда знаменитое обаяние Деллия не подействовало, но больше с ним такого не случалось. Антоний всецело доверял ему и поручал самые деликатные дипломатические миссии. Так повелось после парфянской кампании, приукрашенную (в допустимой мере) историю которой Деллий и написал. Время мало что добавило к его сочинениям, разве что их несколько дополнят мои воспоминания.

Он поднял чашу и выпил «за консулов», кивнув на место Октавиана. Антоний рассмеялся и тоже выпил.

Напротив Деллия сидел Ямвлих, правитель с дальнего Аравийского полуострова. Он выглядел потерянным. Я слышала, что он привел отряд всадников на верблюдах, но им трудно найти здесь применение.

— Итак, нам предстоит сухопутная война, — самодовольно заявил Канидий Агенобарбу.