Да, я любопытна. Только это и осталось. Но ждать недолго: ответ на последний, самый важный вопрос я получу уже завтра.

Однако идет Антоний… Я должна прерваться.

Он ступил в комнату, принеся с собой свет.

— Почему так темно? — пробормотал он.

С помощью своей лампы он зажег все светильники, включая разветвленный канделябр в углу. Пока он делал это, я выскользнула из-за письменного стола, перебралась на кровать и накрылась одеялом.

Я смотрела на него, когда он двигался по комнате: по-прежнему несгибаемый, полный силы.

— Пора отдохнуть, — промолвил Антоний, снимая доспехи и тунику.

Он делал это сам, не стал звать Эроса.

— Через несколько часов я надену вас снова, — сказал он своим доспехам, положив меч и кинжал поверх стопки.

— Оставь их, — сказала я ему, раскрывая объятия.

Он пришел ко мне, как бывало сотни и тысячи раз. Мы повторяли то, что мы часто делали раньше. Ничего исключительного. И в самой ординарности было нечто успокаивающее.

— Ты говорил с детьми?

Лишь этот вопрос прозвучал как нечто новое, отличавшее наш разговор от прочих.

— Да. Только что. Мне пришлось нелегко.

Завтра детям предстояло покинуть свои покои и укрыться в специально подготовленных помещениях.

— Им тоже, — отозвалась я.

— Для них это станет игрой, — возразил он. — Дети любят тайные ходы, убежища и казематы.

— Зачем тебе понадобилось столько света, если мы собрались спать? — спросила я. Мне вовсе не хотелось вставать и гасить лампы.

— Потому что я хочу посмотреть на тебя, — ответил он, чуть отстранившись. И не добавил: «В последний раз».

— Тогда смотри, — растроганно отозвалась я.

Антоний всмотрелся в мое лицо внимательно, словно читая книгу.

— Четыре года твое лицо заполняет мой взор, — произнес он. — Это все, что я видел и хотел видеть.

Я не сдержала улыбки.

— Выходит, Октавиан был прав? Он говорил, что триумвир не видит ничего, кроме Клеопатры, и его мир съежился до размеров царицыной спальни?

— Это искажение действительности. Я сказал, что ты заполнила мой мир, а не затмила его. Напротив, благодаря тебе я многое стал видеть яснее.

Не нужно было говорить о том, что он делал ради меня: я все понимала без слов. Наглядевшись на мое лицо, Антоний закрыл глаза, подался вперед и поцеловал меня.

Мы крепко обнялись и долго лежали, не разжимая объятий, пребывая уже за пределом страсти. Потом я сказала то, что должна была сказать.

— Завтра, когда ты уйдешь на битву, я с Мардианом, Ирас и Хармионой отправлюсь в мавзолей. Но мы не запремся там окончательно, пока не получим вестей о том, чем завершилось дело. Если во дворец вступит Октавиан, он не застанет нас живыми и не получит мои сокровища. Чтобы избежать ошибки, мы должны условиться о сигнале, с помощью которого ты дашь мне знать об исходе битвы. Если я не услышу труб и крика: «Анубис!» — мы скроемся в усыпальнице и поступим, как задумано.

— Почему «Анубис»?

— Потому что все прочее — мое имя, твое имя, «Исида» или «победа» — может выкрикнуть кто угодно, но никому не придет в голову призывать Анубиса. Нельзя допустить ошибки. Иначе мы можем умереть, не зная, что Октавиан разбит.

Как я ненавидела это слово — «умереть».

— А если он победит, мы все равно умрем, но время и способ нашей смерти выбирать не ему.

— Да. — Антоний поник головой.