Вернее сказать, туда вошел мой отец. Как ярый почитатель Диониса, он ревностно искал единения с богом через вино. Пока все мы лишь пробовали на вкус новый сбор с виноградников Канопского рукава Нила, лучших в Египте, отец залпом осушил чашу. Потом, когда начались танцы — ибо актеры и музыканты вдохновлены Дионисом и их действо приравнивается к богослужению, — он словно бы вошел в транс: водрузил на голову священный венец из плюща, достал свою флейту и начал играть.

— Танцуйте! Танцуйте! — приказал он всем вокруг себя.

Египтяне повиновались, но римляне воззрились на него в недоумении.

— Я приказал: танцуйте! — потребовал царь и махнул своей флейтой в сторону одного из римских военных.

— Эй, ты! Деметрий! Танцуй!

Деметрий посмотрел так, будто ему приказали прыгнуть в малярийное болото.

— Я не танцую, — отрезал он, отвернулся и зашагал прочь.

— Вернись!

Царь попытался схватить складку его туники, но поскользнулся, и венок из плюща сполз ему на глаза.

— Ой!

Солдаты Габиния тихо ржали, а мне стало очень стыдно. Я знала, что во время Вакханалий подобное поведение считается нормой, но в ценящем достоинство Риме подобные оргии не в чести: по мнению римлян, это не священнодействие, а постыдный пьяный разгул.

— Вот почему его называют Авлетом — флейтистом, — произнес голос неподалеку.

Он принадлежал Марку Антонию.

— Да. Однако жители Александрии дали ему это имя в знак приязни, — натянуто промолвила я. — Они почитают Диониса и обычаи его чествования.

— Я вижу.

Он обвел жестом вокруг, указывая на толпу.

Мне показалось, что этот римлянин хочет противопоставить свое ханжество жизнелюбию и веселью других присутствующих, но тут я приметила, что он и сам не забывает прикладываться к серебряной чаше.

— По крайней мере, ты не считаешь, что египетское вино осквернит твои губы, — сказала я.

Он протянул опустевший кубок, и слуга тут же его наполнил.

— Вино у вас хорошее, — отозвался он, смакуя напиток. — Я очень люблю вино и стараюсь везде, куда бы ни забросила меня судьба, пробовать новые сорта. Я пил и хианское, и раэтское, и коанское, и родианское, и несравненное прамнианское.

Сорта вин он перечислял, как любящий отец имена любимых детей.

— А прамнианское и правда такое вкусное, как о нем рассказывают? — спросила я, чувствуя, что тема для него приятна.

— Правда. Оно сладкое как мед, его не выдавливают из винограда Лесбоса, а позволяют соку сочиться и вытекать самому.

Он вел беседу непринужденно и открыто, и я вдруг поняла, что этот римлянин мне нравится. И не только обхождением. На свой лад он был красив: крепкая шея, широкое лицо и торс с рельефными мускулами.

— Да, я чту Диониса, — промолвил Марк, обращаясь скорее к себе, чем ко мне. — А еще люблю актеров. В Риме я предпочитаю их сенаторам.

Он прервал разговор, когда к нам, пошатываясь, подошел изображающий бога отец в сопровождении смеющихся женщин, одетых менадами.

— В Риме танцы на людях считаются позором для свободного человека, поэтому Деметрий и отказался, — пояснил Антоний. — Пожалуйста, скажи об этом царю, когда он перестанет быть богом, а станет самим собой.

Как дипломатично он выразился — не «когда он протрезвеет», а «когда станет самим собой».